Раз за разом.
Визг тормозов рассекает ночную тишину, и я морщусь, неприятно ежась. Вот зачем так водить, а?
Продолжаю раскачиваться, никак не реагируя на громкий хлопок закрываемой двери. Но когда до ушей доносится стук от резких шагов, вскидываю голову.
И тут же вскакиваю, бросаясь прочь. Не соображая, что делаю себе хуже, почти раздирая босые пятки. Добираюсь до детского футбольного поля, огороженного невысокой деревянной стеной. Недолго думая, закидываю ногу, игнорируя треск разрывающейся ткани в районе выреза. Спрыгиваю и бегу дальше.
Я действительно не отдаю себе отчета в том, насколько это глупо выглядит со стороны. Инстинкт самосохранения велит мне держаться подальше от Адонца, следующего за мной.
Я не хочу его видеть! Не хочу!
Падаю ничком на траву, запутавшись в длинном подоле. Издаю нечеловеческий вопль отчаяния, впадая в бешенство от своего везения.
Меня бережно переворачивают, молча осматривая на предмет сохранности всех конечностей.
— Я просто не верю своим глазам! — шипит злобно, прощупывая ноги от щиколотки вверх. — Тебе реально тридцать, а не тринадцать? Ну как можно быть такой дурой! Рассекать босиком землю! Что за детский сад!
Возмущенно подаюсь вперед всем корпусом, скидывая с себя обжигающие руки.
— Объясни мне, ты реально собиралась провести всю ночь во дворе одна?! Еще и с отключенным телефоном? Ты настолько без царя в башке?
— Какого хрена ты меня отчитываешь?! Я тебя звала?! У тебя других дел не было?! Чего притащился в другой конец города? Не надоело строить из себя героя?
Схлестываемся взглядами, испепеляя друг друга. Хорошее освещение позволяет видеть выражение лица человека напротив. И оно мне не нравится. Совсем.
Подбираю колени, собираясь встать. И ловлю его взор на оголенном бедре с прекрасно сохранившейся на месте подвязкой. Чего не скажешь о целостности платья, порванного вплоть до края черного кружевного белья, выглядывающего из-под ткани.
Замираю и сглатываю, когда по-звериному хищно оскалившись, резко выпускает воздух и потрясенно качает головой. Понятия не имею, что творится в его черепной коробке, но расширенные зрачки, вздувшиеся вены и нервная игра ноздрями далеко не к добру.
— Вот так будешь смотреть на тех, кого тр*хал и тр*ахаешь, Адонц. К сожалению, я тоже в списке первых, но это, как мы выяснили сегодня, больше не повторится. Уходи.
— Дура! — взревел он вдруг, сжав кулаки. — Мы с тобой не тр*хлись!
Это заявление отозвалось болезненным сжатием диафрагмы. То есть, он даже это решил вычеркнуть?..
Взбешенно перекатываюсь на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, и бью ладонями по крепкой груди в неконтролируемом порыве отомстить за сказанное.
— О, так тебе память отшибло! Как ты смеешь!
Перехватывает мои запястья и блокирует, лишая возможности шевелиться. Но мне невдомек, я брыкаюсь дикой кошкой.
— Тебе отшибло! — отплачивает той же монетой и сильно встряхивает, пытаясь привести в чувство. — Я бесконечно рад, что тебе не с чем сравнить. Но от незнания своего страдаешь, ещё и вслух высказываешь! Мы с тобой, душа моя, занимались любовью! Займемся прямо сейчас. И потом. В самых изощренных, недоступных твоей неокрепшей психике позах, местах и даже обстоятельствах.
— Занимались любовью?.. — повторяю тупо, хотя от последних обещаний кровь в жилах стынет.
Почему-то из всего речевого потока мой мозг выхватывает только это выражение, которое ему импонирует.
Растерянно моргаю, позволяя севшему на пятую точку Адонцу расположить моё оцепеневшее тело себе на колени. Да так близко, что я животом чувствую его железный торс.
— Ты победила. Ты права во всём, — произносит сокрушенно, поместив одну ладонь на подвязку и поглаживая кожу подушечками пальцев.
Ничего не понимаю. Я запуталась. Отгоняю волну радостной надежды. Мы это уже проходили.
Тем временем, нагло шефствуя, Торгом ведет рукой вверх. И как только чувствую жар на краю кружев, инстинктивно пытаюсь сжать бедра и вновь скинуть его с себя.
— Поздно! — рявкает. — Ты свой выбор сделала, когда предлагала мне эту сделку.
— Ты от неё отказался, — чеканю сквозь сжатые зубы. — Я тебе не игрушка, чтобы подстраиваться под настроение — хочу, не хочу. Всё кончено. И будет забыто. Убери свои руки немедленно! Кому я гов…
Обрушившись нещадной лавиной на мои губы, пресекает сопротивление и рождает ответную реакцию. Моментально. Именно это явление еще тогда заставляло видеть себя развратной грязной девкой. Заняться самобичеванием, тонуть в стыде. Но теперь, спустя столько времени, я понимаю одну простую истину — когда человека любишь, у тебя круглосуточно всё кипит от желания чувствовать его. Ближе. Как можно ближе. Чтобы даже мельчайшие атомы, все эти чертовы нейроны втрескивались друг в друга, образовывая единую безупречную систему…
На этом наша с Адонцем схожесть заканчивается. У одного — похоть, у другого — жизненно необходимая потребность. Похоть утолишь с любой, там никаких диагнозов. Второй же случай неизлечим. Как ни крути, мы с ним в разных палатах, корпусах и вселенных.
