А вот интересно, сообразит ли «партрэтыст», что такое свайп? А если сообразит? Что он обо мне подумает? Меня, может, уже городская стража разыскивает… Ой, дурак…
– Начинается! – дёрнула меня за руку Талли.
На середину арены вышел толстяк с огромной золотой цепью на шее и золотыми перстнями на каждом пальце. Толстяк улыбался во весь рот. Рот был заполнен кривыми жёлтыми зубами. Видимо, золотые ставить тут ещё не научились. Толстяк вёл на тонкой стальной цепочке невзрачную девочку лет шестнадцати. В моём мире из неё можно было бы сделать красавицу при помощи косметички и получаса времени. Здесь же она выглядела, как… Никак. Пройдёшь мимо и не заметишь.
– Мам, давай эту! – услышал я слева капризный голос и повернул голову.
Паренёк примерно моего возраста, тоже в сером плаще, теребил высокомерную даму, которая стояла, вскинув голову так, что, наверное, вообще ничего, кроме птичек, не видела.
– Здравствуйте, дамы и господа! – попытался исполнить нечто вроде поклона толстяк. – Рад приветствовать вас. Не буду злоупотреблять вашим вниманием, мы все тут не для разговоров собрались. Первый лот – юная, похожая на нераспустившийся цветок Ганла. Умеет хлопотать по хозяйству, прекрасно вышивает и готова постичь тонкости науки любви под вашим руководством.
– Пойдёт, нет? – деловито осведомилась Талли. – Вначале постоянно самых ущербных ставят, вряд ли цена сильно взлетит.
– Один серебряный, – лениво сказал кто-то с противоположного края арены. Толстяк тут же повернулся и учтиво поклонился первому поставившему.
– Мам, ну ма-а-ам! – продолжал канючить парень рядом, так мерзко, что у меня даже зубы свело.
– Нет, Ямос, – снизошла наконец до ответа женщина, и от её гнусавого голоса мне захотелось убежать. – Девочка будет отвлекать тебя от учёбы. Мы возьмём раба-мужчину.
– Я не хочу мужчину, мам!
– Тебе и не нужно его хотеть. Тебе нужен раб, который будет о тебе заботиться. Закончили разговор.
Н-да… Чего-то я аж посочувствовал этому Ямосу. Я бы тоже предпочёл сам о себе заботиться, чем терпеть рядом какого-то мужика. Хотя, может, у меня просто недостаточно рабовладельческое мышление.
Пока я сочувствовал Ямосу, Ганлу продали. Тому самому дядьке, который дал один серебряный. Кстати, вот интересно, кто там серебряный?
Буквы растаяли быстро, и я успел заметить, как Ганла расплакалась, пока толстяк отстёгивал цепочку. Ошейник, видимо, шёл в подарок.
– А откуда берутся рабы? – спросил я Талли.
– Мамки рожают, – отозвалась та, но, поймав мой укоризненный взгляд, поморщилась и объяснила: – Кто за долги в рабство попадает, кто по дурости. Эта убогая наверняка семье помочь хотела, думала хоть золотой выручить. А отдалась за гатс. Плюс ещё толстяк процент снимет.
Теперь я понял, почему она плакала, и мысленно обругал себя за тормознутость. Мы бы могли выкупить её и подороже… Но с другой стороны, мы-то её, по сути, убили бы потом, а у этого хозяина она, может, до старости доживёт.
– Без шансов, – заявила Талли, видимо, проследив по лицу ход моей мысли. – Если неделю проживёт – считай, повезло. Этот садист ни одного торга не пропускает, откуда только деньги берутся.
Я посмотрел на омерзительного лысого хмыря, похожего на вампира из древних чёрно-белых ужастиков. Он поглаживал Ганлу по голове когтистой лапой и что-то ей нашёптывал на ухо. Бедняжка старалась крепиться. А может, просто не поняла или не поверила до конца, в какой кошмар угодила по собственной воле.
Толстяк тем временем вывел на поводке здоровенного усатого парня, который так неуместно улыбался, будто он был тут хозяином положения.
– Дамы и господа! Танн! – провозгласил толстяк. – Танн может выполнять любую тяжёлую работу, сносит любые неудобства. Главное, не давать ему пить. За десять гатсов вам не найти лучшего раба!
– Даю десять! – дрожащим голосом выкрикнула немолодая женщина и покраснела, видимо, представив, как нагрузит Танна тяжёлой работой и неудобствами.
Толпа понимающе заржала, а Танн, улыбнувшись ещё шире, раскрыл объятия навстречу женщине. Толстяк долбанул его по груди кулаком, что-то сказал, и Танн опустил руки.
– Одиннадцать, – вступила в торги мама Ямоса, несмотря на протестующее шипение сына.
– Одиннадцать гатсов! – завопил толстяк. – Кто больше? Вы только полюбуйтесь на эти мускулы, дамы и господа!
Он одним движением сорвал с Танна его худую рубашонку и открыл взорам публики могучий торс, достойный чемпиона мира по бодибилдингу.
– Вот это кабан! – восхитилась Талли. – Взять, что ли?
И, недолго думая, выкрикнула:
– Тридцать гатсов!
Публика ахнула. Мать Ямоса метнула на Талли гневный взгляд и назвала сорок. Женщина, которая начала торги, заявила половину солса. Страсти накалялись, а Талли, самоустранившись от торговли, хитро улыбалась. Не то просто так похулиганила, не то…
