Марина Севера получила развод, а Юстина родила Валентиниану I четверых детей до смерти императора в 375 году: сына, юного императора Валентиниана II, и трех дочерей, одна из которых, Галла, выйдет замуж за императора Феодосия и родит Галлу Плацидию. Когда приемный сын Юстины, Грациан, стал императором, именно она была вызвана на Дунайскую границу амбициозными генералами, которые хотели посадить на трон четырехлетнего Валентиниана II. С этого момента она ни перед чем не останавливалась, чтобы защитить интересы собственного сына.
Юстина воплощала определенный, неизменный образ императрицы этого периода – амбициозной женщины, которая по факту действовала как регент при своих детях-императорах и наживала такое же количество врагов, как и союзников. Но в отличие от предыдущих царственных матерей, таких как Агриппина Младшая или даже императрицы Северов Юлия Меса и Юлия Мамея, которые контролировали правление своих крайне юных отпрысков, историческая репутация Юстины и ее окружения в основном вращалась вокруг их религиозного поведения. В конце IV и начале V века христианский аскетизм продолжал наращивать давление на традиционные римские социальные структуры, создавая альтернативный шаблон идеального женского поведения, который некоторые женщины имперского двора V века приняли близко к сердцу{857}. Позднее это заработало им рукоплескания христианских моралистов, но прочие хроникеры поздней Античности и раннего Средневековья, не особо сочувствовавшие этим новомодным доктринам, относились к их поведению критически и с подозрением.
Тем временем внутри христианской церкви бушевала полемика о доктрине, принципиально сводясь к давним дебатам об истинной природе Иисуса Христа. Ортодоксальный взгляд, рожденный на Никейском соборе Константина в 325 году и известный сегодня как Никейский символ веры, утвердил, что Сын был «из той же субстанции», что и Отец; верующие, которые следовали учению еретика Ария, настаивали, что Отец и Сын являлись подобными, но отдельными существами.
Обе – и Евсевия и Юстина – были последовательницами арианства, что разжигало подозрительность к ним в ортодоксальных церковных кругах. Многие считали Евсевию ответственной за сильную симпатию ее мужа к неортодоксальным верующим, а арианство Юстины привело ее к конфликту с церковными отцами – такими как Амвросий Миланский, биограф которого Павлин обвинил ее в том, что она однажды подослала убийцу, чтобы попытаться убить епископа прямо в постели{858}.
Тема столкновений между женщинами императорской семьи и могущественными мужами церкви постоянно возвращалась к наследницам Евсевии и Юстины, обеспечив некоторым из них жесткий приговор от христианских писателей как Евам и Иезавелям. Подобные конфликты создавали образ императриц этого поколения как могущественных регентш, подмявших своих слабых и изнеженных сыновей и братьев, руководящих собственными дворами и принимавших административные решения независимо от императора. Но эти легенды являются также отражением битвы за владение душой империи, которая происходила между римскими императорами и христианской церковью в этот период, – битвы, в которой женщины императорской семьи начали играть все более важную роль в качестве подчиненных уже не своих мужей и отцов, а Бога{859}.
Когда рожденный в Испании Феодосий подобрал бразды правления в восточной столице Константинополе в январе 379 года, его жена Элия Флацилла стала первой императрицей династии Феодосиев – последнего правящего дома до того, как правление римских императоров закончилось на Западе в 476 году.
Как женщины – основательницы рода предыдущих лет, Элия Флацилла создала поведенческий критерий для женщин своей династии. Она была испанского происхождения, и ее имя Элия с этого времени принимается за почетный титул на монетах императриц династии Феодосиев{860}. Она вышла замуж за Феодосия, сына однажды прославленного, но позднее опозоренного военного героя, около 376 года. По контрасту со своими западными двойниками, Евсевией и Юстиной, Элия Флацилла придерживалась той же самой ортодоксальной никейской веры, как и ее муж, и однажды даже смогла уговорить Феодосия не беседовать с радикальным арианским епископом Евномием из Кизика, боясь, как бы император не оказался восприимчивым к силе убеждения епископа{861}.
Такая бдительность к религиозному здоровью мужа демонстрирует Элию Флациллу как антитезу Евсевии и другим императрицам-арианкам, которые пытались развернуть мужей в свою сторону. Это также заработало испанской императрице репутацию благочестивой среди христианских писателей, монополизировавших историографию этого периода.
