Она происходила из города Эмеса (современный Хомс), расположенного в плодородной долине реки Оронт в центральной Сирии. Когда-то являвшийся центром арабского царства, он позднее был аннексирован Римской империей, после чего им правил ряд зависимых царей, которые, как и их близкие союзники Ироды в Иудее, оказывали дипломатическую и военную поддержку своим римским начальникам во время кризисов — таких, как Иудейское восстание 66–70 годов. Вскоре династия Флавиев усилила свой контроль над местной властью, и когда последние цари Эмеса умерли, эта территория плавно присоединилась к римской провинции Сирия.[698]
Благодаря богатой вулканической почве, орошаемым полям пшеницы, оливковым и фруктовым садам, а также расположению на торговом пути по реке Оронт, Эмеса была богатым городом, хотя и несколько разнородным в политическом смысле. Больше известная как центр культа бога солнца Элагабала, Эмеса притягивала паломников, стремившихся поклониться культовому объекту в виде огромного конического черного камня. Священнослужители, хранители культа бога солнца, облачавшиеся в длинные золотые и пурпурные туники и венцы с драгоценными камнями, были потомками вассальных царей, которые правили Эмесой в первой половине I века. Когда Септимий Север посетил город в 180 году, высший пост в городе занимал отец Юлии Домны, Юлий Бассиан. У него была еще младшая дочь, Юлия Меса; звучащие по-римски семейные имена отражали их бывшее привилегированное положение вассальных правителей Римской империи, хотя прозвища девочек, Домна и Меса, были семитского происхождения: Домна произошло от арабского
Как и в случае первой встречи Тита и Береники или Ливии и Августа, мы не знаем, когда или где Домна встретилась с будущим мужем, который во время своего визита в Эмесу еще был женат. После отъезда из Сирии многообещающая карьера Севера на несколько лет застыла. В отсутствие назначений он провел некоторое время, по своей инициативе обучаясь в Афинах, прежде чем его услуги снова востребовал Коммод в 185 году, когда его направили наместником в провинцию Лугдунская Галлия в нынешней Франции. Вскоре после прибытия туда его жена умерла (насколько нам известно, по естественным причинам), все еще бездетная. Вскоре из резиденции Севера в Галлии в столицу Бассиана в Сирии ушло предложение брака, на которое последовал положительный ответ.[701]
Несколькими годами позднее говорили, что Север выбрал Домну в качестве невесты, встретив ее в своем сирийском турне, потому что ее гороскоп предсказал, что она выйдет замуж за царя — это показалось хорошей приметой для амбициозного политика. Север, конечно, не остался слепым и к более прозаическим преимуществам этого альянса: некая Юлия Домна упоминается в юридическом тексте того периода как внучатая племянница сенатора и бывшего консула по имени Юлий Агриппа (но он не был родственником отца Береники), чье значительное состояние она частично унаследовала.[702] История о гороскопе была, вероятно, придумана и запущена через много лет после восшествия Севера, чтобы заставить краткую биографию нового императора выглядеть более впечатляющей.
Летом 187 года сорокадвухлетний Север и его молодая сирийская невеста сыграли свадьбу. Север был талантлив и прозорлив, позднее он заявил, что видел сон, в котором свадебную постель для него и его невесты готовила жена Марка Аврелия Фаустина в храме Венеры, в Риме возле императорского дворца.[703]
Союз Домны и Севера быстро оказался благословлен рождением двоих сыновей. Их первенец, рожденный в Галлии 4 апреля 188 года, был назван Бассианом — в честь деда по материнской линии из Эмесы; второй ребенок, родившийся в Риме 7 марта 189 года, получил имя Гета, разделив его с отцом и братом Севера. Это совпало с улучшением перспектив в карьере Севера. В 190 году, проведя с молодой семьей год на Сицилии, он в возрасте сорока пяти лет достиг желаемой должности консула. Это возвышение обеспечило семейству Севера место на вершине римского общества и пробудило у молодой Домны вкус к жизни супруги политика и положению хозяйки дома в центре столицы.[704]
Год консульства Севера прошел на фоне кровавых сумеречных лет Коммода, когда поведение императора стало настолько эксцентричным, что, как говорят, он стал выходить на гладиаторскую арену и рубить головы состязавшимся — это могло бы смотреться более впечатляюще, если бы его противниками не были страусы. Историк Дион Кассий, пользовавшийся случайной благосклонностью Севера, позднее описывал, как его и других сенаторов заставляли сдерживать смех при виде этих спектаклей с птичьими боями, чтобы избежать гнева императора.[705]
