Город Равенна на северо-востоке Италии привлекает поток знаменитых посетителей еще с XVII века, когда он стал одной из отправных точек для «Гранд Тур» — традиционного путешествия по Европе, предпринимаемого молодыми людьми из высшего класса. Город стал местом паломничества для поклонников Данте, который умер здесь в 1321 году и был погребен в самом центре; он также являлся временным пристанищем лорда Байрона между 1819 и 1821 годами, пока он имел здесь роман с замужней местной знатной дамой; Равенна стала предметом разговоров после завоевания поэмой студента Оскара Уайльда приза в 1878 году. Важнее то, что остатки пышной византийской архитектуры в Равенне напоминают о ее славных днях в начале V века, когда она была выбрана на смену Милану в качестве западной столицы Римской империи.
Не все туристы прошлого были настолько впечатлены чарами Равенны, как Уайльд. Наиболее полный справочник Томаса Ньюдженто о «Гранд Туре», который честно сжимает в руке каждый джентльмен, совершающий путешествие, пренебрежительно описывает зажатый водой город как «болотистый и нездоровый».[883] Но гид обязательно выбирает одну точку. Позади собора Сан-Витале находится так называемый мавзолей Галлы Плацидии — крохотная крестообразная часовенка из светло-розового кирпича, известная своим захватывающим дух интерьером: настенной мозаикой и куполообразными потолками цвета индиго, усыпанными сверкающими звездами, — описанным одним поэтом как «синяя ночь, сверкающая золотом». Говорят, производимый ею эффект подвиг поэта-песенника Коула Портера, проводившего тут медовый месяц в 1920-х годах, написать один из своих самых популярных хитов, «Ночь и день», а некоторые находят параллели в декорации потолка с описанием ангелов в «Божественной комедии», часть которой Данте написал, находясь в ссылке в Равенне.[884]
Если кто-то посещал часовню между XIV и XVI веками, знающий человек мог подсказать ему заглянуть в дыру на передней стенке одного из больших саркофагов, стоявших там. Через нее было видно забальзамированное тело женщины, богато одетой и сидящей на стуле из кипариса. Считали, что это тело Галлы Плацидии, одной из последних императриц Римской империи, имя которой носило здание. Но страждущие посетители сегодня не найдут этого глазка. Если верить хроникам, это произошло, потому что в 1577 году какие-то дети, играя возле саркофага и пытаясь получше рассмотреть находящуюся внутри фигуру, засунули в отверстие горящую свечу и нечаянно подожгли тело, превратив его в золу.[885]
Яркий жизненный путь Галлы Плацидии, дочери одного императора, сестры другого, жены третьего и, наконец, матери четвертого — это история, тесно перепутанная с историей о том, как западная половина Римской империи пошла на известное отклонение от курса V века, оставив восточную половину под управлением византийских императоров. Она жила в эпоху крупных религиозных, политических и социальных переворотов, определяемых тремя основными линиями напряжения: постоянно растущим давлением на римские территории со стороны вторгающихся варваров; изменяющимся лицом имперской власти, оказавшейся в руках вереницы молодых и неопытных императоров, которыми управляли жестоко соперничающие группы интригующих советников, чиновников и военачальников; и повторяющимися столкновениями между соперничающими группировками внутри христианства — новой всеобщей религии — по поводу ортодоксального толкования веры.
На этом опасном фоне новое поколение римских первых леди пыталось утвердить себя истинными наследницами ролевой модели Елены, первой христианской Августы. Галла Плацидия и ее племянница Пульхерия, ведущая леди восточно-римского двора в Константинополе на протяжении большей части первой половины V века, были наиболее успешными императрицами. Но пути, по которым они пришли к этому, были совершенно различными. Пульхерия, которой религиозная и политическая трансформация империи создала возможность при взлете христианства выбрать тропу, отличную от любой предыдущей римской императрицы, вымостила путь для византийских императриц и королев раннего Средневековья, которые следовали за ней. Путь Галлы Плацидии, с другой стороны, от ожидания выигрыша в супружестве до жены императора, матери и вдовы, был во многом смешением судеб ее предшественниц, протянувшись назад до Ливии. И, как таковые, их истории являются подходящим завершением нашего рассказа о римских первых леди.[886]
