К концу первого года правления Флавиев младший сын Веспасиана, Домициан, обладавший дурной репутацией соблазнителя замужних женщин, наконец-то покончил с этим, женившись на Домиции Лонгине — дочери великого полководца Корбулона. Это был разумный выбор невесты, хотя он и осуществился за счет прежнего мужа Домиции, Луция Элия Ламии, которого заставили отдать жену — как Тиберия Клавдия Нерона заставили отдать Ливию Октавиану.
В случае Домициана и Домиции союз между императорским сыном и дочерью Корбулона — которого Нерон к тому же заставил совершить самоубийство, — мог помочь новой династии обозначить свою позицию как защитников героических жертв тирании предыдущего императора. Он также давал провинциальным Флавиям ценную привязку к старой, уважаемой римской семье с безупречной родословной.[537]
С другой стороны, любовная история старшего брата Домициана вызывала у его отца много проблем. До взлета Веспасиана к пурпуру Тит был уже женат дважды. Первой его женой была Аррецина Тертулла, дочь командира преторианской гвардии; после ее смерти он женился на Марции Фурнилле — женщине с большими связями, с которой он развелся после того, как примерно в 65 году она родила дочь, Юлию Флавию, которую по традиции забрали жить в дом дяди Домициана после его свадьбы с Домицией Лонгиной в 71 году. Ценис играла в императорском доме роль дуэньи, как это было традиционно для женщин Юлиев-Клавдиев.[538] Когда Тит в конце концов снова появился в 71 году в Риме, чтобы принять участие в триумфальном праздновании победы в Иудее, он был один. Но к 75 году Береника тоже прибыла в Рим, сопровождаемая братом Агриппой II, и заняла резиденцию в городе. Ее проживание в столице в течение следующих четырех лет стало знаком вызова, брошенного общественности династией Флавиев.[539]
Сохранились лишь крупицы свидетельств о совместной жизни Береники и Тита в Риме, но их достаточно, чтобы почувствовать ту особую смесь газетных домыслов, саркастических насмешек и недовольного ропота, которые сопровождали ее водворение в картину семейства Флавиев. После ее прибытия они с Титом последовали примеру Веспасиана и Ценис, живя вместе, как будто были супругами. Но в то время как император и его любовница сожительствовали в относительно осторожном уединении в садах Саллюстия, Береника и Тит въехали в императорский дворец на Палатине, вызвав разговоры о том, что иностранная любовница Тита «уже ведет себя как будто его жена» — повторяя злое осуждение Цицероном присутствия Клеопатры в доме Цезаря.[540]
Вскоре после конца династии Флавиев сатирик Ювенал в резкой обличительной речи против ювелирных украшений на женщинах, издеваясь, ссылается на «легендарный бриллиант», который когда-то носила Береника и которого, по словам Ювенала, сильно домогалась другая женщина. Он занес бриллиант в список подарков от «варвара Агриппы своей обвиняемой в кровосмешении сестре» — вспомнив слух об их сексуальной связи.[541] Указывая на бриллиант Береники, Ювенал апеллировал к аудитории из старых сплетников и моралистов, любивших втягивать щеки в самодовольном неодобрении.[542] Такое богатое украшение резко контрастировало с образцами скромности и женственности римских женщин, таких как Корнелия, демонстративно пренебрегавшая ювелирными изделиями.
Сила украшений в представлении римлян впервые была продемонстрирована во время печально известных дебатов 195 года до н. э. по поводу отмены деспотического закона Оппия, первоначально принятого во время кризиса в Пунической войне с Ганнибалом двадцатью годами ранее. Его целью было ограничить расточительность женщин, чтобы остановить расходование финансовых ресурсов, необходимых на военные усилия. Закон запрещал обладание более чем пол-унцией золота, ношение одежд, окрашенных дорогими цветными пигментами, особенно пурпуром, передвижение в запряженных лошадьми экипажах внутри городской территории. Однако когда появилась возможность отменить закон, некоторые римские матроны, как сообщалось, пришли на Форум, чтобы выразить свой протест. После яростных дебатов, во время которых грозный консул Катон высказался в пользу сохранения закона, он все-таки был отменен, и женщинам снова позволили носить свой пурпур.[543]
