Понемногу прическа становилась все выше, вверх поднималось уже до восьми ярусов завитых локонов, образуя маленький острый пик. На имеющихся портретах волосы уложены так высоко, что, вероятно, в прическе использовалась проволочная рамка, к которой крепились локоны.[568] Для придания цвета, блеска и прочности конструкции использовались краски и лаки, рецепт которых ныне утерян, так как с древних мраморных статуй и барельефов давным-давно сошла краска, которая могла бы дать нам представление о цвете волос. В качестве этих красок рекомендовались различные вызывающие слезотечение составы — от пиявок, вымоченных в красном вине для получения черного цвета, до щелочной смеси козьего жира с золой бука, известной как sapo, для осветления волос. Пользоваться ими нужно было с осторожностью, как сообщается в одной из поэм Овидия, где он увещевает женщину, пытавшуюся краситься дома:
«Я велел тебе прекратить пользоваться краской — и только взгляни на себя!Совсем не осталось волос, нечего уже и красить».[569]На тщательно проработанные башенные прически, подобные Toupetfrisur[570], должны были уходить часы — причем занималась ей целая команда парикмахеров (ornatrices), используя такие инструменты, как calamistrum (железо для завивки) и гребни из слоновой кости, образцы которых часто находят при раскопках.[571] Ornatrix, который не удовлетворял свою госпожу или посетителя, ждало тяжелое наказание, если верить римским сатирикам: «Почему этот локон торчит вверх?» — возмущенно вопрошает женщина у своего беспомощного парикмахера перед тем, как пустить в ход хлыст для быков.[572] Мы знаем даже имя одной из собственных ornatrices Домиции — благодаря мраморной памятной плите, установленной ее мужем. Девушку звали Телесфорис, она умерла в возрасте двадцати пяти лет.[573]
Женская аудитория, присутствовавшая в публичных местах, где появлялись портреты Домиции и Юлии Флавии, осознавала, что, в отличие от простого нодуса, прически родственниц императора были доступны только очень богатым дамам, которые могли позволить себе уделять огромное количество времени и рабского труда на создание столь сложных высоких конструкций. И все-таки некоторые аристократки, по-видимому, бросали вызов моде. Ювенал издевается над тщеславием женщины, которая «наращивает голову ряд за рядом, высоко вздымая прическу с линиями этажей» — так, что хоть она и выглядит невысокой сзади, может показаться ненатурально высокой спереди.[574]
До наших времен дошло очень мало образцов реальных волос того времени, как и прочих органических веществ, поэтому трудно установить связь между официальными портретами и обычным видом женщин той эпохи. Однако малые частички все-таки были найдены в таких местах, как Британия, Галлия и Иудея, демонстрируя нам все оттенки от белого до черного. Женские мумии из провинции Египет демонстрируют прически точно того же стиля, как на скульптурных портретах из имперской столицы Рима, — хотя это не означает, что эти женщины проходили через продуманный ритуал укладывания волос в этом стиле каждый день.[575]
Мы можем задуматься, почему социально консервативные Флавии, которые во многих отношениях отделяли себя от экстравагантных излишеств предыдущего режима, приняли то, что для нашего взгляда кажется такой глупой прической, как Toupetfrisur. На деле эти кропотливо уложенные прически сообщают нам о тщательно культивируемом, цивилизованном порядке, который прекрасно гармонировал с более широким порядком, в котором существовали мужья и братья этих женщин. С момента взросления респектабельная римская дама никогда не носила волосы распущенными на публике. Неуложенные локоны демонстрировали сексуальную несдержанность либо варварское происхождение — подобно британской королеве-воительнице Боудике. Демонстрация нечесаных волос для женщины являлась знаком траура — либо особой привилегии богинь, которые исключались из обычных цивилизационных норм. Для Флавиев демонстрация технического искусства Toupetfrisur перекликалась с династическими амбициями, требующими моральности, контроля и порядка в империи.[576]
