— Почему я должен молчать, если меня спрашивают? Я размышлял о судьбах искусства никак не меньше Егора Павлыча и вправе высказать свои убеждения. Егор Павлыч говорит о вечном движении, о зеркале жизни. Но вечное движение существует только в головах доморощенных изобретателей perpetuum mobile, а вон возьмите «Зеркало жизни» — там показывают «Отца Сергия»… Что покажете вы в своём театре? Шиллера? И это революция? Уж если революция, то выходите на городскую площадь, на улицу. Сооружайте струги, пусть ватаги Степана Разина проплывут по Волге, а народ будет смотреть с берега, как разинцы выдёргивают царских воевод вместо парусов и топят в реке изменников своей вольнице.
— Ты сочинишь нам тексты для такого зрелища? — вставил Цветухин.
— При чем здесь я? Ведь это ты претендуешь на переворот в искусстве. Я считаю — были бы таланты, а зритель будет счастлив без переворотов.
— А почему бы вам, правда, не сочинить для студии революционную пьесу? Таланты, наверно, найдутся, — сказал Извеков.
— Мы уже просили Александра Владимировича, это было бы замечательно! — порывисто обернулась к нему Аночка.
— В самом деле, — в голос ей вторил Кирилл, — если мы уговорим Петра Петровича субсидировать студию, будут и средства на хорошую постановку.
— Вон он где, союзник-то! — сказал Рагозин. — Тратить народные деньги на журавля в небе меня не уговоришь.
Аночка быстро привстала.
— Но вы же слышали — мы совсем не журавль! Обыкновенная любительская синица в кулаке Егора Павловича!
— И синица меня не уговорит, — улыбнулся Рагозин.
— Ведь все так просто! — воскликнула Аночка, оборачиваясь к Кириллу, уверенная, что найдёт опору. — Представление о каком-то журавле получается оттого, что спор поехал бог знает куда! Зачем спорить о том, что когда-то будет с искусством или чего с ним не будет? Будущее всякий видит по-своему. А вы посмотрите, что сейчас уже есть, и все станет ясно. Есть совершенно новый молодой театр. Это можно сказать без скромничанья.
— Красноармейцам ваш театр понравится? — спросил Рагозин.
— Конечно!
— А на фронт вы с ним поедете?
— Конечно! Егор Павлович, поедем ведь?
— Это одна из наших целей! — тотчас подтвердил Цветухин.
— Да я просто убеждена — если вы посмотрите, как мы репетируем, так сразу и дадите денег!
— Непременно даст! — весело выкрикнул Кирилл.
Рагозин нахмурился на него, сказал тихо:
— Ты меня в это дело вштопал, так теперь я уж хозяин: на ветер деньги пускать не намерен.
— Честное слово, я ни при чем, я только проголосовал за тебя со всеми… И ты вникни хорошенько, дело не пустяковое. (Кирилл опять подошёл к столу.) Товарищ Пастухов нам не ответил, поработает ли он для революционного спектакля?
— Пока меня ещё не осенило подходящей темой, — ответил Александр Владимирович любезно.
— А если мы вам подскажем?
— Подскажете… замысел?
— Да.
— Вероятно, не подскажете, а… закажете?
— Назовите так.
— Замысел художника — это его свобода.
— На вашу свободу не посягают. Но не найдётся ли в её пределах нечто такое, что понравилось бы молодому театру? Ведь ваши прежние пьесы кому-то нравились?
— Они нравились публике.
— Надо думать, вы немного зависели от того, кому нравились. Сейчас явилась другая публика.
— Вы хотите сказать — я теперь буду зависеть от вас?
— Очевидно, если ваши новые труды понравятся новой публике.
— Устанавливая зависимость, вы меня лишаете свободы.
— Это прежде всего касается ваших бывших заказчиков, которых я лишаю свободы ставить вас в зависимость.
— И берете эту свободу себе?
— Она мне принадлежит. Это — мой вкус.
Пастухов слегка передёрнул плечами и проговорил с той наставительной интонацией, в какой преподносится басенная мораль.
— Это было больше десяти лет назад. Я был новичком в искусстве и довольно много ходил по разным кружкам и собраниям. Однажды меня привели на совещание редакции «Золотого руна». Хозяином его был известный и вам Рябушинский. Чем-то он был рассержен и заявил примерно так: «Я вполне убедился, что писатели то же, что проститутки — они отдаются тому, кто платит, и если заплатить дороже, позволяют делать с собой что угодно…»
— Ну, вы великолепно поддерживаете меня! — перебил Извеков.
Пастухов испытующе помедлил.
— Ведь вы не хотите сказать, что ваш взгляд совпадает с Рябушинским?
— Я хочу сказать, что мы вас освободили от рябушинских!
— Благодарю вас. Позвольте мне воспользоваться освобождением.
— Пожалуйста, — сказал Кирилл, поворачиваясь к Цветухину. — Это значит только, что искусство революции будет жить без особого расчёта на вас. Думаю, оно обойдётся.
— Я надеюсь тоже, — отозвался Цветухин.
— А я думаю, — заявил Рагозин, вставая, — пока такие дискуссии продолжаются, моим финансам вступать в игру рано.
— Может быть, сегодня рано, а завтра поздно, — сказал Кирилл. — В помощи отказывать мы не имеем права. Надо различать, что — наше и что не наше. Столкуемся с клубом, в котором студия занимается, и если дело за деньгами, деньги найдутся. Ты зайдёшь ко мне, Пётр Петрович?
