По большому коридору, стены которого были выкрашены в зеленый и белый цвета, они перешли в корпус 38. Здесь двое санитаров пытались успокоить пациента – голого, с растрепанными волосами, согнувшегося пополам. Кауфман остановился и произнес:
– Вот наша повседневная жизнь. Очень сложные больные и постоянная нехватка персонала. Этот больной отказывается идти в душ. Очень молодой человек.
– Сколько ему лет? – спросил Карим.
– Девятнадцать.
Бессур заглянул в глазок. Санитары приблизились к больному. Они держали руки ладонями вверх, чтобы показать, что у них мирные намерения.
– Кстати, он должен быть вам знаком! Это Жереми Кастель.
– Да, я вижу… Тот, который убил своих отца и мать, из Бордо.
Этому светловолосому парню в момент убийства было четырнадцать лет.
– Идемте! На них не всегда приятно смотреть, – сказал психиатр.
Палата Отрана была первой справа от входа в корпус. Кауфман бросил взгляд на соседние палаты и наблюдательный пост. Всю эту часть здания обслуживал всего один санитар. Психиатр толчком открыл дверь.
Довольно высокая металлическая кровать, ножки которой привинчены к полу. Ни одного острого угла, все округлое. Пол выстелен серыми и желтыми плитками.
На столике, встроенном в стену, стояло несколько книг. Среди них «Доисторический Прованс» – коллективная работа группы исследователей – и номера журнала «Исследования», посвященные новейшим открытиям в палеонтологии.
Врач взял один из журналов:
– Я видел Отрана всего два раза и оба раза говорил с ним о доисторической эпохе. Мне казалось, что это единственный способ вступить с ним в контакт, установить с ним какие-то отношения. На первый взгляд Тома был кладезем научных знаний, невероятно талантливым человеком. Во время наших встреч он много рассказал мне о новейших теориях в антропологии и палеонтологии. Это произвело на меня большое впечатление.
Де Пальма внимательно всматривался в стены, надеясь увидеть на них надпись, оставленную Отраном, или какой-нибудь начерченный им знак. Ничего. Только серая краска, блестевшая в свете неоновой лампы, которая горела в нише на потолке.
– Что он читал перед побегом? – спросил де Пальма.
– Не знаю. В самом деле не знаю.
– А последняя книга, о которой он говорил с вами?
– Не знаю почему, но он заговорил со мной об очень старой книге по криминологии, она называется «Человек-убийца». Мне пришлось искать имя автора в Интернете.
– Чезаре Ломброзо, конец XIX века, – договорил за него де Пальма.
– Вы знаете эту книгу?
– Да. Почему он заговорил о ней с вами?
– Об этом я ничего не знаю. – Кауфман отрицательно покачал головой. – Он только спросил меня, читал ли я ее. Больше мы на эту тему не говорили. Но я хотел бы показать вам одну вещь. Я забыл сказать о ней другим полицейским. Пройдемте в мой кабинет.
Они прошли в обратном направлении через несколько дверей с «глазками» и встретили по пути только одного больного в окружении троих санитаров.
Пациентов, работавших в мастерской, было немало, здесь собрались все, кто был в состоянии добраться до нее. Персонал лечебницы пытался вернуть больных в общество с помощью простых работ. Это минимум того, что должно было делать лечебное учреждение. Лечебница для тяжелобольных – не тюрьма. Но персонал тюрем считал ее чем-то вроде своей свалки – местом ссылки для самых сумасшедших из сумасшедших. Самой глухой дырой из глухих дыр.
Кауфман театральным жестом открыл одну из дверей и произнес:
– Вот мой кабинет. Садитесь.
В левой части стола лежал медицинский справочник «Видаль», толстый, как телефонная книга, в правой части – несколько разрозненных листков бумаги и фломастеры разных цветов. На стенах висели два плаката с видами гор, на обоих – голые скалы, а также картина на холсте – композиция в красных и синих тонах, которая показалась Бессуру очень красивой и волнующей. Посреди однотонных пятен масляной краски возникал портрет: два глаза, едва намеченные рельефными мазками, смотрели на зрителя. Картину написал один из пациентов лечебницы.
Кауфман медленно выдвинул ящик своего письменного стола и вынул оттуда статуэтку.
– Тома был художником. Во время нашей первой встречи он попросил, чтобы я дал ему что-нибудь, чтобы он мог заниматься скульптурой. Я дал ему глины и несколько деревянных инструментов – безопасные вещи. Он слепил вот это. Неплохо, правда?
Де Пальма вздрогнул: статуэтка, которую врач только что положил на свой рабочий стол, изображала человека с оленьей головой. Высота ее была примерно пятнадцать сантиметров. Рога получились очень хорошо. Глаза были едва намечены, и от этого человек-олень казался еще сильнее.
– Как по-вашему, почему он слепил это? – спросил Карим.
– Именно это я пытался понять, когда он убежал. К сожалению, я еще не получил историю его болезни.
На несколько секунд психиатр задумался, и на его лбу появилась морщина в форме буквы S. – Потом он продолжил:
