Бернар выпрямился и встал со своего стула. Он был довольно высокого роста, массивный и начинал полнеть.
– Здравствуйте, господа. Я вас ожидал, – громко и звучно произнес он.
Врач повернулся к де Пальме и пояснил:
– Бернар – знаменитый поэт. Вы написали за последнее время что-нибудь новое, Бернар?
– Да, месье псишиатр!
Де Пальма отметил в памяти его странную шепелявую манеру произносить это слово и то, что Бернар сознательно не назвал медика доктором. Бернар отошел немного в сторону, повернулся лицом к бледно-розовой стене и прочел немного в нос:
Меня тревожит, что я похолодел.
Как тяжело подпирать собой эту крышу!
Хмурое небо в слезах, и я слышу
Его плач над молящейся женщиной. Знает ли она,
Что я был влюблен в ее черные волосы, когда
Они кружили по моему лицу и глазам,
Как танцует не имеющий возраста шаман…
– Великолепно! Это очень красиво! – воскликнул Дюбрей. – Но мне кажется, что это старое стихотворение. По-моему, я его уже читал.
– Постойте! – пронзительно закричал Бернар. – Я еще не закончил!
Он закрыл глаза, жестом велел всем молчать и стал читать дальше:
На прямой аллее, что идет по нездешним мирам,
Капли дождя вырастают то здесь, то там
И стирают ее ласковое лицо.
Оттает ли когда-нибудь сердце мое?
Нет, я лишь мертвая ледяная плоть.
Мои ноздри покрылись инеем, в них клевер растет.
Мои глаза глядят лишь на свои веки сквозь тьму.
Если ли бы я знал молитву, хотя бы одну!
Бернар повернулся к своим гостям. Его лицо сияло.
– Я написал это тридцать лет назад. Тома тогда был рядом со мной. Я это помню так, словно это было вчера.
– А когда это было? – поинтересовался Дюбрей.
– Когда я был всего лишь навозом. – Бернар забавно поморщился, отчего его усы встопорщились. – В семидесятых годах! Зимой. А может быть, и летом: когда тебя лечат химией, забываешь, какого цвета времена года. – Он хлопнул себя ладонью по виску. – Вот, месье, где оно находится, сумасшествие.
И снова начал читать стихи:
Неутомимо, как муравей, буду я строить снова
Тот мир, который ты разбила железным словом.
Я дам тебе больше, чем свои перья и душу в крови,
Больше, чем мои усталые глаза и чем этот липкий мир.
Я покажу тебе красоту, недоступную для твоих глаз.
Я согрею тебя теплом любви в вечерний час.
Бернар вернулся на свое место, как школьник, хорошо ответивший на уроке. Доктор Дюбрей отошел в сторону и стоял, опираясь на маленький столик, который служил письменным столом.
– Какое было любимое стихотворение Тома? – спросил он.
Вместо ответа, Бернар вынул из уже полупустой пачки сигарету, порылся в карманах и сказал:
– У меня спички кончились.
Де Пальма протянул ему свою зажигалку. Бернар схватил ее быстрым движением, словно боялся, что ее отнимут раньше, чем он успеет ею воспользоваться.
– Большое спасибо, месье! – поблагодарил он и затянулся сигаретой.
Этот первый глоток был таким долгим, что его худые щеки втянулись внутрь. Потом он выпустил дым из носа и ответил:
– Любимое стихотворение Тома я вам не прочту. Оно – наша с ним тайна. Тома просил меня никому его не повторять, и я дал слово. А свое слово я никогда не нарушаю.
Бернар смотрел перед собой, но иногда бросал взгляды в сторону де Пальмы.
– Когда вы видели Тома в последний раз? – спросил Дюбрей.
– Совсем недавно!
Де Пальма хотел заговорить, но врач остановил его движением руки и монотонно произнес:
– Мне кажется, он попался мне навстречу в аллеях Виль-Эврара. Я ошибаюсь?
– Нет! – воскликнул Бернар. – Он приходил сюда и сказал мне, что видит меня в последний раз. Я заплакал, а он утешил меня.
– Что он сказал вам в утешение?
– Что он скоро будет свободным человеком и будет меня ждать в раю сумасшедших.
После этих слов надолго наступила тишина. Где-то в аллеях парка раздавался крик, голос был мужской. Де Пальма вдруг вспомнил себя самого – такого, каким он после смерти брата пришел к психиатру из больницы Консепсьон в Марселе.
– Я уже не помню, в какой день Тома приходил сюда, – продолжал доктор.
– В прошлую среду.
Де Пальма и Дюбрей изумленно переглянулись.
– Он приехал маршрутом 113 в четырнадцать часов и сразу прошел прямо в мою комнату. Он ушел в шестнадцать часов – ни минутой раньше, ни минутой позже.
– Вы знаете, где он теперь живет? – спросил де Пальма.
