— Ливия Друза, я — глава семьи. Я властен над твоей жизнью. И — над твоей смертью. Я тебя очень люблю. Значит, мне будет неприятно доставлять тебе боль. Мне тяжко видеть, что ты страдаешь. А ты страдаешь. И мне больно. Но мы оба — римляне. Для меня это — все. Для меня это — важнее, чем любовь к сестре, чем все на свете! Мне очень жаль, что ты не можешь полюбить моего друга Квинта Сервилия. Тем не менее ты станешь его женой! Повиноваться мне — твоя обязанность как римлянки. Ты это знаешь. Квинт Сервилий — муж, которого наш отец выбрал для тебя. Так же как его отец хочет, чтобы Сервилия стала моей женой. Было время, когда я сам хотел выбрать себе жену, но события только доказали, что отец оказался мудрее меня. Кроме всего прочего, на нас падает тень позора нашей матери, которая оказалась недостойной звания римлянки. Из-за нее на тебе лежит еще большая ответственность. Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь, судя по твоим словам и поступкам, мог заключить, что тебе передались ее пороки.
Ливия Друза глубоко вздохнула и повторила, но уже не так уверенно:
— Не хочу!
— «Хочу» здесь ни при чем, — сурово сказал Друз. — Кто ты такая, Ливия Друза, чтобы ставить свои желания выше чести семьи? Подумай над этим. Ты выйдешь замуж за Квинта Сервилия — и ни за кого другого. Если будешь продолжать упорствовать, вообще не выйдешь ни за кого и — никуда. До конца своей жизни не выйдешь из своей спальни. Там проведешь — одна, без развлечений — дни и ночи. Всю жизнь. — Он смотрел на нее глазами, холодными, как черные камни. — Я не шучу, сестра. Ни книг, ни табличек для письма. Никакой еды, кроме хлеба с водой. Ни ванны, ни зеркал, ни прислуги. Ни чистой одежды, ни свежего белья. Ни печки зимой, ни теплого одеяла, ни обуви. Ни ремней, ни поясов, ни лент — чтобы ты не могла повеситься. Ни ножниц, чтобы стричь ногти и волосы, ни ножей — не заколешься. А если попытаешься уморить себя голодом, я силой запихаю еду тебе в глотку.
Он щелкнул пальцами, и на этот негромкий звук управляющий появился так быстро, словно подслушивал под дверью.
— Отведи сестру в ее комнату. И приведи ее ко мне завтра на рассвете — перед тем, как в доме появятся гости.
Управляющему пришлось помочь ей подняться.
— Завтра я жду твоего ответа, — сказал Друз.
Пока управляющий вел ее через залу, он не проронил ни слова. Закрыл за ней дверь и запер на засов, который Друз велел навесить.
Смеркалось. Ливия Друза знала, что оставалось более двух часов до полной темноты, густого небытия, которое окружало ее всю долгую зимнюю ночь. До сих пор она не плакала. Гнев и уверенность в своей правоте поддерживали ее силы первые три дня и ночи. Позже она стала утешать себя тем, что в таком же положении побывали героини прочитанных ею книг. Самой первой в списке, конечно, стояла Пенелопа, которой пришлось ждать двадцать лет. Данаю запер в спальне отец. Тезей покинул Ариадну на морском побережье. Но все закончилось хорошо: Одиссей вернулся домой, у Данаи родился Персей, а Ариадну спас Дионис.
Но теперь она начала понимать разницу между высокой литературой и реальной жизнью. Литература никогда не стремилась отражать реальную жизнь. Ее целью как раз было на время оторваться от повседневности, освободить разум, уставший от мирских забот, чтобы тот мог насладиться величественным языком и яркими образами, вдохновляющими и заманчивыми идеями. Пенелопа хотя бы была свободна в своем дворце и могла общаться с сыном; на Данаю обрушился золотой дождь; Ариадна, брошенная Тезеем, настрадалась бы еще больше, если б вышла за Тезея замуж. В реальной же жизни Пенелопу изнасиловали бы или насильно выдали замуж, ее сына убили бы, а Одиссей никогда не вернулся бы домой. Даная и ее младенец плавали бы в сундуке, пока море не поглотило бы их. А несчастная Ариадна забеременела бы от Тезея и, одинокая, умерла во время родов на пустынном берегу.
Разве Зевс снизойдет в образе золотого дождя, чтобы скрасить долгое заточение Ливии Друзы в Риме сегодняшнем? Разве явится к ней, в эту маленькую темную комнатку, Дионис — на колеснице, запряженной леопардами? Разве натянет Одиссей тетиву своего огромного лука и сразит одной стрелой и ее брата, и Цепиона Младшего? Нет! Конечно, нет! Все они жили больше тысячи лет назад — если вообще существовали где-либо, кроме как в нетленных стихах поэта.
Каким-то образом она внушила себе мысль, что рыжеволосый герой с балкона дома Агенобарбов узнает о ее заточении, выломает решетку в стене, ворвется в дом и унесет, чтобы жить с нею на каком-нибудь заколдованном острове посреди моря. Герой виделся ей высоким, похожим на Одиссея, хитроумным и смелым. Что ему крепкие стены дома Друзов, узнай он, что там держат в плену красавицу!
