— Да потому, что она знала: Гай Марий хочет от нее отделаться. И не собиралась доставлять своим переездом радость жене бедного Секста, — призналась Юлия откровенно. — Ты и Юлилла — совсем другое дело. Она будет жить совсем рядом — это во-первых. А во-вторых, она будет нужна. Полезна. И сможет приглядеть за младшей дочерью.
— А она захочет? — удивился Сулла. — Со слов Юлиллы я понял, что ее мать никогда к нам не приходит, хотя и живет рядом.
— Они с Юлиллой не в ладах, — сказала Юлия. Теперь, когда беспокойство отступило, она снова улыбалась. — О, как они ссорятся! Стоит только Юлилле увидеть, как мама подходит к двери, она тут же гонит маму прочь. Но если ее пригласишь ты — Юлилла ничего не сможет сделать.
Сулла тоже улыбнулся:
— Похоже, ты хочешь, чтобы мой дом превратился в Тартар.
Юлия подняла брови:
— Тебе-то что за забота, Луций Корнелий? Ты, в конце концов, уезжаешь.
Сулла окунул пальцы в чашку с водой, поднесенную рабом.
— Благодарю тебя, Юлия. — Он чмокнул ее в щеку. — Завтра увижусь с Марсией и приглашу ее жить с нами. Я буду с ней откровенен. Если я буду знать, что моих детей любят, то смогу вынести разлуку с ними.
— Разве рабы плохо заботятся о них? — спросила Юлия.
— Рабы их только балуют и портят, — отвечал отец сына и дочери. — Юлилла купила им самых лучших девушек в няньки, но это — всего лишь рабы, Юлия! Гречанки, фракийки, девушки из кельтских племен, они полны своих суеверий, они следуют своим обычаям и думают на своем родном языке. И дети вырастают похожими на них, а родители превращаются в далекие авторитарные фигуры. Нет, я хочу, чтобы моих детей воспитывали правильно, чтобы истинная римлянка вырастила из них истинных римлян. Лучшей бабушки, чем стойкая представительница рода Марсиев, мне и придумать трудно.
— Вот и хорошо, — сказала Юлия.
Они вышли из комнаты.
— Юлилла неверна мне? — спросил вдруг Сулла.
Юлия не стала изображать ужас или гнев:
— Сомневаюсь, Луций Корнелий. Вино — вот ее порок, а не мужчины. Ты как мужчина можешь считать разврат худшим пороком. Я не согласна. Думаю, пьянство матери может принести твоим детям больше вреда, чем ее распутство. Неверная жена всегда помнит о детях и не позволит себе спалить семейный кров. У пьющей же память плоха. — Она махнула рукой. — Сейчас главное — задействовать маму.
Гай Марий величественно вплыл в комнату, облаченный в тогу с пурпурной каймой. С головы до ног — воплощенный консул.
— Идем, идем, Луций Корнелий! Нужно закончить все это театрализованное представление до захода солнца!
Его жена и зять обменялись печальными улыбками, и двое мужчин отправились на инаугурацию.
Марий сделал все, что мог, чтобы успокоить италийских союзников.
— Конечно, они не римляне, — сказал он в Палате на первом собрании в январские ноны, — но они — самые близкие наши союзники и разделяют с нами полуостров. Кроме того, они разделяют с нами и кое-что другое — например, обеспечивают нас солдатами, когда возникает необходимость защищать Италию. С ними же обходятся плохо. Как вы знаете, досточтимые сенаторы, в настоящий момент в Народном собрании слушается печальное дело: консул Марк Юний Силан обвинен народным трибуном Гнеем Домицием. Хотя слово «измена» до сих пор еще не прозвучало, смысл этого обвинения совершенно ясен: Марк Юний — один из тех консулов последних лет, что позволяли себе терять целые армии. В том числе — легионы, полностью укомплектованные италийскими союзниками.
Гай Марий повернулся и посмотрел прямо на Марка Юния Силана. Сегодня он находился в Палате, поскольку эти ноны совпадали с присутственными днями, когда Народное собрание не собиралось.
— Разумеется, я не имею право судить о степени виновности Силана — сегодня. Я просто констатирую факт. Пусть другие лица и иные компетентные органы разбирают дело Силана. Я просто констатирую факт. Марк Юний не обязан сейчас вставать и начинать говорить здесь что-то в свое оправдание только потому, что я упомянул его имя. Я просто констатирую факт.
Он прокашлялся, выдерживая небольшую паузу, чтобы Силан мог, если захочет, принять участие в разговоре. Однако тот сидел молча, словно каменный, и усердно делал вид, будто Гая Мария для него не существует.
— Я просто констатирую факт, почтенные сенаторы, — повторил Марий. — И ничего более. Факт есть факт.
— Да продолжай же! — скучающим тоном произнес Метелл.
Марий поклонился с широкой улыбкой:
— Благодарю тебя, Квинт Цецилий! Как же мне не продолжить, если меня просит об этом столь высокородный и знатный консуляр, как ты?
— «Высокородный» и «знатный» — это одно и то же, Гай Марий, — заметил Великий Понтифик Метелл Далматик. Он говорил таким же утомленным голосом, что и его младший брат. — Ты сэкономишь Палате много времени, если будешь поменьше употреблять тавтологий. Следовало бы изучить латынь получше!
