— «Я пишу, Гай Меммий, с просьбой разрешить мне подать в суд на Тита Анния Альбуция, губернатора-пропретора нашей провинции Сардинии, сразу же после нашего возвращения в Рим в конце года. Как известно Палате, месяц назад Тит Анний сообщил, что ему удалось разделаться с разбойниками в своей провинции. Он просил отметить его работу овацией. Просьба была отклонена — и совершенно справедливо. Хотя некоторые гнезда этих негодяев и были порушены, провинция все же не освободилась от разбоя. Причина, по которой я намерен подать в суд на губернатора, заключается в следующем. Узнав об отказе ему в овации, он повел себя не как римлянин. Он не только считает уважаемых членов Сената „сборищем неблагодарных irrumatores“, но он еще не поскупился и устроил грандиозное шутовское триумфальное шествие по улицам Каралеса! Это обошлось ему в большую сумму денег. Я считаю его действия угрозой Сенату и народу Рима, а его триумф — предательским. Я твердо убежден в том, что только я смогу быть обвинителем на этом суде. Пожалуйста, ответь мне, когда сможешь!»
Меммий положил письмо при полной тишине.
— Я был бы признателен нашему ученому принцепсу Сената Марку Эмилию Скавру, если бы он высказал свое мнение по этому поводу, — заключил оратор и сел.
С суровым лицом Скавр прошел на середину.
— Как странно, — начал он, — но я говорил почти об этом же как раз перед этим собранием. Я говорил о вещах, указывающих на разрушение наших древних систем правления и личного поведения членов правительства. В последние годы этот высочайший орган, состоящий из благороднейших людей Рима, теряет не только свою власть, но и свое достоинство. Нам — благороднейшим людям Рима! — больше не дозволяют прокладывать для Рима пути. Мы — благороднейшие люди Рима! — уже привыкли к тому, что народ — переменчивые, неквалифицированные, жадные, неразумные, кратковременные политики-дилетанты — сует нас лицом в грязь! С нами — с благороднейшими людьми Рима! — попросту не считаются! Наша мудрость, наш опыт, знатность наших семей, традиции, заложенные за время жизни многих поколений со времени основания Республики, — все это уже ничего не значит. Теперь значение имеет только народ. А я говорю вам, почтенные сенаторы, что народ не умеет править Римом!
Он повернулся к открытым дверям, в сторону колодца комиций.
— Какой народ участвует в Народном собрании? — очень громко продолжал он. — Люди второго, третьего и даже четвертого классов, второстепенные всадники, амбициозные, желающие ворочать Римом, как своей лавочкой, торгаши и мелкие землевладельцы и даже кустари. Люди, называющие себя патронами, которые набирают себе клиентов среди сельчан и всяких дурачков! Люди, которые называют себя агентами, представителями, но даже не знают, что именно они представляют! Их личные дела им надоели, поэтому они зачастили в комицию, льстя себе надеждой, что они в своих драгоценных трибах могут управлять Римом лучше, чем мы в своей курии. Политические лицемеры треплют языками, и это действует как рвотное. Они несут чепуху, они встают на сторону того или другого народного трибуна и аплодируют, когда сенаторские прерогативы передаются всадникам! Они — средние люди! Ни достаточно известные, чтобы принадлежать к первому классу центурий, ни достаточно низкие, чтобы заниматься лишь своим делом, как люди пятого класса и неимущие! Я повторяю, почтенные сенаторы, что народ не умеет править Римом! Слишком много власти дано плебсу! В своем самонадеянном высокомерии, при поддержке и подстрекательстве различных членов этой Палаты, плебс теперь игнорирует наши советы, наши директивы и наших людей!
Все признали, что эта речь станет одной из тех знаменитых речей Скавра, что запоминаются надолго. Его личный секретарь и несколько других писарей дословно записывали все, что он говорил. А говорил он медленно, чтобы его слова запечатлевались правильно.
— Давно пора, — продолжал он торжественно, — нам, сенаторам, обратить этот процесс вспять. Давно пора показать народу, что это он — младший в нашей системе совместного правления! — Он передохнул и стал говорить более спокойно. — Конечно, истоки этой эрозии власти сенаторов легко обнаруживаются. Это благородное учреждение ввело в старшие магистратуры слишком много выскочек, слишком много ядовитых грибов, слишком много «новых людей». Что значит Сенат Рима для человека, который в лучшем случае полулатинянин из пограничных самнитов? Который получил свое первое консульство на юбках патрицианки, которую он купил? И что значит Сенат Рима для косоглазого гибрида с холмов Северного Пицена, кишащих кельтами?
Естественно, Скавр собирался атаковать Мария, этого следовало ожидать. Но он сначала отклонился от темы, и Палата почувствовала, что ее хорошо отчитали. Поэтому Палата продолжала слушать, делая вид, что ей интересно.
