Публий Рутилий Руф вздохнул, выпрямил затекшую руку. Вот бы ему так же не хотелось писать письма, как Гаю Марию! Тогда он не излагал бы всех тех интересных подробностей, которые отличают официальную эпистолу от пространного послания личного характера.
Вот теперь, дорогой Гай Марий, определенно все. Если я хоть минуту еще просижу здесь, я вспомню еще несколько занимательных историй и в конце концов засну, уткнувшись носом в чернильницу. Я действительно хотел бы, чтобы имелся лучший — то есть более традиционно римский — способ сохранить твое командование, чем новое консульство. Я не вижу, как ты этого добьешься. Но смею сказать, что ты будешь консулом. Будь здоров. Помни, ты уже не весенний цыпленок, ты уже старый петух, так что не кувыркайся, не поломай кости. Я напишу, когда будет что-нибудь интересное.
Гай Марий получил письмо в начале ноября и отложил его, чтобы прочитать с удовольствием потом, в компании Суллы. Сулла приводил себя в порядок. Он вернулся окончательно, сбрил рыжие усы и постриг волосы. Пока Сулла наслаждался ванной, Марий читал ему письмо и был удивительно счастлив тем, что Сулла здесь и может разделить с ним такие немудрящие радости.
Они расположились в личном кабинете военачальника. Марий распорядился, чтобы его не беспокоили, даже Маний Аквилий.
— Сними ты этот ужасный талисман! — попросил Марий, когда Сулла, уже истинный римлянин, облаченный в тунику, наклонился и показал ему большую золотую вещь.
Но Сулла покачал головой, улыбаясь и прикасаясь к головам драконов, почти смыкающимся на концах массивного полукружия.
— Нет, не думаю, что когда-нибудь сниму его, Гай Марий. Дикарская штука, да?
— На римлянине не смотрится, — проворчал Марий.
— Дело в том, что это мой талисман удачи, поэтому я не могу его снять. С ним вместе от меня уйдет удача. — Сулла удобно устроился на ложе, наслаждаясь покоем. — О, какое блаженство вновь откинуться на ложе, как приличествует цивилизованному человеку! Я так долго сидел за столом прямой как палка на твердых деревянных скамьях, что начал уж думать, будто обеденные ложа видел только во сне. И как хорошо опять стать во всем умеренным! И галлы, и германцы делают все в избытке: едят и пьют, пока не облюют друг друга, или голодают до полусмерти, потому что совершают набеги или идут сражаться, даже не подумав взять с собой что-нибудь поесть. Но какие они неудержимые, Гай Марий! Храбрые! Если бы им хоть одну десятую нашей организованности и самодисциплины, их было бы не победить.
— К счастью для нас, у них нет и сотой доли обоих качеств, поэтому мы сможем их побить. По крайней мере, я думаю, что ты именно это хочешь сказать. Вот, выпей. Это фалернское вино.
Сулла пил большими глотками, но медленно.
— Вино, вино, вино! Нектар богов, бальзам для больного сердца, клей для разбитой души! Как же я жил без него? — Он засмеялся. — Мне наплевать, если я за всю свою жизнь никогда больше не увижу рога пива или кружки меда! Вино — это цивилизация! Ни отрыжки, ни газов, ни раздувшегося живота. От пива человек становится ходячей цистерной.
— А где Квинт Серторий? Надеюсь, с ним все хорошо?
— Он тоже возвращается, но мы шли отдельно. Я хотел рассказать тебе обо всем наедине, Гай Марий, — сказал Сулла.
— Как тебе угодно, Луций Корнелий, — сказал Марий, глядя на Суллу с искренней привязанностью.
— Не знаю, с чего и начать.
— Тогда начни с начала. Кто они? Откуда пришли? Как долго кочуют?
Наслаждаясь вином, Сулла закрыл глаза.
