— Только если будет необходимо. Я лишь обозначу тему и скажу о выводах. А ты подтвердишь их истинность, но так, чтобы Палата не поняла, что ты сам стал «варваром». — Марий посмотрел печально. — О некоторых вещах, Луций Корнелий, лучше не говорить вслух. Эти господа еще недостаточно тебя знают, чтобы понять, что ты за человек. Не давай им информации, которую потом они смогут использовать против тебя. Ты — римский патриций. Так что пусть они думают, что твои подвиги ты совершил, оставаясь стопроцентным римским патрицием.
Сулла покачал головой:
— Но ведь невозможно шпионить среди германцев в тоге римского патриция!
— Они этого не знают, — усмехнулся Марий. — Помнишь, что говорил в своем письме Публий Рутилий? Он назвал их «кресельными вояками из задних рядов». А кроме того, все они шпионы, что в задних рядах, что в передних. Но правил шпионажа они не ведают. И не постигли бы их, даже если бы эти правила заталкивали им прямо в задницы! — И он засмеялся. — В самом деле, жаль, что я не попросил тебя еще ненадолго походить с усами и с длинными волосами. Тогда я нарядил бы тебя германцем и провел бы по Форуму. И знаешь, что бы случилось тогда?
Сулла вздохнул:
— Да. Никто бы меня не узнал.
— Правильно. Поэтому не будем их так смущать. Сначала говорить буду я. А ты — после меня, — сказал Марий.
В отличие от Гая Мария. Луцию Корнелию Рим не сулил ничего заманчивого — ни в политическом отношении, ни в семейной жизни. Несмотря на блестящую карьеру квестора и блестящее же исполнение роли шпиона, он оставался просто одним из многих энергичных молодых сенаторов под покровительством Первого Человека в Риме. Его политическая карьера продвигалась не слишком быстро, особенно если учесть, что Сулла довольно поздно появился в Сенате. Он был патрицием, и поэтому ему нельзя стать народным трибуном. У него недоставало денег, чтобы сделаться эдилом, и в Сенате он провел еще слишком мало времени, чтобы его выбрали претором. Это что касается политики.
Домашнюю атмосферу отравляли жена, которая слишком много пила и слишком мало обращала внимания на детей, и теща, которой Сулла очень не нравился.
Но как бы подавлен он ни был, он понимал: политический климат еще может измениться. А вот обстановка в доме могла теперь только ухудшаться. На этот раз ему куда труднее было вернуться в Рим — от германской жены к римской. Около года он жил с Германой в окружении, более чуждом его аристократическому миру, нежели старый мир Субурских трущоб. Германа была его утешением, его крепостью, его опорой в том странном варварском обществе.
Внедриться в германское племя кимбров оказалось нетрудно. Сулла был чем-то большим, чем просто воин, храбрый и сильный. Он был воин думающий. В храбрости и физической мощи он, конечно, много уступал германцам. Но там, где германцы были нелегированным металлом, он представлял собой сплав — прочный, скользкий, упругий. Сулла был маленьким человеком, встретившимся с гигантом. Человеком, который должен думать, чтобы превзойти противника в сражении. Поэтому в бою с испанцами на Пиренеях его сразу же заметили и приняли в воинское братство.
Потом он и Серторий поняли: если им нужно адаптироваться в этом странном мире, они должны превратиться не просто в солдат. Им необходимо найти себе ниши в политической жизни этих племен. Поэтому они разделились, выбрали разные племена, а потом и взяли себе жен — из числа недавно овдовевших.
Сулла заметил Герману, потому что та сама была чужачкой. Бездетная. Родом из чужого племени. Ее муж был вождем племени кимбров, иначе местные женщины не потерпели бы ее присутствия. Фактически она узурпировала место, которое должна была занять кимбрийка. И разъяренные женщины мысленно уже разрывали ее на куски, когда Сулла — метеор среди воинов — забрался в ее повозку и тем самым предъявил на нее права. В том, что Сулла выбрал женщину из племени херусков, не было ни сантиментов, ни какой-то особенной симпатии. Просто она нуждалась в нем больше, чем любая другая. А также была обязана племени гораздо меньше, чем любая другая. Таким образом, если она и обнаружит его римские корни, то не выдаст.
Она была обыкновенной германской женщиной. Большинство их были рослыми, сильными, но грациозными, с длинными ногами, высокой грудью, соломенными волосами, самыми голубыми на свете глазами — и довольно симпатичным лицом, если не обращать внимания на большой рот и прямой маленький носик. Германа была намного меньше ростом, чем Сулла (для римлянина тот был высок), и полнее, чем большинство ее соплеменниц. Ее волосы, очень густые и длинные, были неопределенного оттенка, всем известного под названием «мышиный», а глаза — под стать волосам, серые с желтовато-коричневыми пятнышками. Что касается остального, она была типичной германкой: череп правильной формы, нос — как короткое лезвие, острое и тонкое. Ей было тридцать лет. Не будь ее муж могущественным вождем, ее изгнали бы из племени и она бы погибла.
