В голосе Кейры я не услышал восторга – видимо, перспектива поездки в Париж ее не вдохновляла.
– Эдриен, я не могу больше путешествовать, у меня ни гроша за душой, и мы даже не знаем, куда нам ехать, а главное – зачем.
– У меня есть кое-какие сбережения, к тому же я еще слишком молод, чтобы думать о пенсии. Мы разделим на двоих это путешествие. Париж не так уж далеко, если хочешь, мы поедем поездом.
– Вот именно, ты сказал «мы разделим на двоих», а у меня совершенно нет денег, и мне нечем с тобой поделиться.
– Хорошо, давай заключим договор. Представим себе, что я нашел сокровище. Я обещаю, что возьму из той части, что будет причитаться тебе, сумму, покрывающую наши дорожные расходы.
– А если не ты, а я найду сокровище? Ведь археолог все-таки я!
– Ничего, я заработаю на разнице курсов!
В конце концов Кейра согласилась поехать в Париж.
Дверь внезапно распахнулась. Вакерс вздрогнул и резко выдвинул ящик письменного стола.
– Давайте стреляйте, пока еще можете! Вы уже вонзили мне нож в спину, осталось только меня пристрелить!
– Айвори! Могли бы постучать, я уже слишком стар, чтобы меня так пугать, – выдохнул Вакерс, сунув пистолет в ящик.
– Бедняга, вы здорово постарели, реакция уже совсем не та, что раньше.
– Не знаю, что привело вас в такую ярость, но может, вы соизволите присесть, тогда бы мы с вами продолжили беседу как цивилизованные люди.
– Бросьте, Вакерс, мне не до приличных манер. Я думал, что могу вам доверять.
– Если бы вы действительно так думали, вы не устроили бы за мной слежку в Риме.
– Я не устраивал за вами слежку, я вообще не знал, что вы поедете в Рим.
– Неужели?
– Именно так.
– Значит, это были не вы. В таком случае у меня еще больше поводов для беспокойства.
– На жизнь наших подопечных совершено покушение! Это недопустимо!
– Ну к чему эти высокие слова? Айвори, вы же знаете, если бы кто-то из нас решил их убить, они уже были бы мертвы. Их просто припугнули, не более того, никто не собирался подвергать их жизнь опасности.
– Ложь!
– Да, я с вами согласен, это было глупое решение, но оно исходило не от меня, я противился его принятию. Те действия, что предпринял Лоренцо в последние дни, вызывают досаду. В утешение вам могу сказать, что я уведомил его о несогласии комитета с подобными методами. Для этого я и ездил к нему в Рим. Всех нас очень заботит неприятный поворот событий, однако это не самое важное. Надо, чтобы ваши подопечные, как вы их называете, перестали мотаться по миру. Пока еще не случилось ничего такого, о чем нам следовало бы сожалеть, но если так пойдет и дальше, я боюсь, как бы наши друзья не перешли к более радикальным мерам.
– То есть вы полагаете, что о смерти старого вождя племени не стоит сожалеть? В каком мире вы живете?
– В мире, который эти двое могут подвергнуть опасности.
– Я-то думал, никто не верит в мои теории. А оказывается, что даже глупцы порой меняют свое мнение.
– Если бы сообщество полностью признало ваши теории, на пути этой парочки стоял бы только посланец Лоренцо, и больше никто. Но наш комитет не хочет рисковать, поэтому вам следовало бы убедить ваших пытливых ученых бросить расследование, раз они вам так дороги.
– Не стану лгать вам, Вакерс, ведь мы с вами не один вечер провели за шахматами. Я выиграю эту партию, даже один против всех, если понадобится. Предупредите комитет, что я уже поставил вам мат. Пусть попробуют еще раз устроить покушение на этих двоих – они потеряют самую важную фигуру на доске.
– Какую?
– Вас, Вакерс.
– Вы мне льстите, Айвори.
– Нет, у меня нет привычки недооценивать моих друзей, поэтому я все еще жив. Я возвращаюсь в Париж, и нет ни малейшего смысла за мной следить.
Айвори встал и вышел из кабинета Вакерса.
Город очень изменился с тех пор, как я был в нем в последний раз. На каждом шагу попадались люди на велосипедах, правда почему-то совершенно одинаковых – если бы не это, я решил бы, что попал в Амстердам. Странные все-таки эти французы: такси, например, у них выкрашены в разные цвета, а все велосипеды одной модели. Видимо, мне этого никогда не понять.
– Потому что ты англичанин, – пояснила Кейра. – Вам, британцам, не дано постичь поэтичную душу моих сограждан.
Я так и не сообразил, в чем состоит поэтичность одинаковых серых велосипедов, но в целом город, надо признать, значительно похорошел. Правда, движение было адское, еще ужаснее, чем в моих воспоминаниях, зато тротуары стали шире, а фасады домов – чище. Только парижане за двадцать лет ничуть не изменились: все так же перебегали дорогу на красный свет и толкались, не думая извиняться. А мысль встать в очередь им, видимо, и в голову не приходила. Так что пока мы ждали такси на Восточном вокзале, перед нами дважды нахально втискивались какие-то субъекты.
– Париж самый прекрасный город в мире, это факт, и он не обсуждается, – заявила Кейра.
