Дом Приходько находился по ту сторону Дворца культуры, если идти от школы. Логов с осени не был в этом районе и теперь поражался, как изменилось все кругом. На перекрестке двух улиц, где недавно из груды обломков торчали ржавые ребра измятых рельсов, появился маленький сквер с фонтаном и клумбами. На фонтане лежала высокая снежная подушка, а дорожки между клумбами были расчищены. На противоположном углу украшенный колоннами и лепными карнизами, сбросив леса, в полный рост всех своих пяти этажей поднялся новый дом. За ним виднелось несколько начатых зданий: зима в буквальном смысле слова заморозила строительство. Только длинный корпус городской больницы по-прежнему дико и мрачно чернел копотью обгорелых стен, еще пахнущих военной гарью.
«Эти развалины как чудовищный череп с пустыми глазами окон». Логов прибавил шагу.
Маруся жила в одном квартале от больницы. Низкий глиняный домик стоял в глубине тесного двора, застроенного сараями и сарайчиками, навесами и будками, перегороженного плетнем, за которым в куче золы и свежего навоза копались куры.
Когда Виктор Петрович вошел в калитку, огромный рыжий пес, гремя цепью на длинной проволоке, с лаем бросился в его сторону. Логов остановился, чувствуя, что отступать поздно и опасно. Непроизвольно шагнул он навстречу собаке и сделал движение, как будто поднимает камень. Пес, рыча и роя задними лапами снег, отступил.
На лай из сарая выбежала Маруся с белым жестяным ведром, из которого валил густой пар. Узнав учителя, девочка загнала собаку в конуру и постояла, пока Виктор Петрович шел по двору и входил в сени. Через минуту она тоже вошла в сени, и Логов услышал вкусный запах парного молока.
— Извините, Виктор Петрович, — проговорила Маруся, не зная сама, в чем она была виновата.
— Вы-то за что извиняетесь? — с улыбкой спросил учитель. — Ваш пес честно исполняет свои обязанности. Стало быть, и он не виноват. К тому же все кончилось благополучно.
Они вошли в дом. Низкий неровный потолок висел над самой головой. Логов без труда мог достать его, если бы поднял руку. В кухне стояла большая печь с зонтом и торчащими наверху двумя задвижками. Когда учитель снял шапку и пальто, Маруся провела его в другую комнату, такую же низкую, как первая, только потолок здесь был обшит узкими длинными досками. Два крошечных оконца давали мало света, тем более что старинная мебель, пыльная и плешивая, потертые скатерти и скатерки, засаленные подушки, подушечки и покрывало на почерневшей деревянной кровати — все было темное. Пахло нафталином, какими-то сухими травами, что торчали из-за картин и мутного зеркала в резной раме, и еще чем-то прелым и затхлым.
— У вас и форточек нет, — сказал Виктор Петрович, глядя на окна и нерешительно опускаясь в предложенное ему кресло. — Воздух тяжелый.
— Раньше окна открывались, а сейчас нет: перекосились, — отвечала Маруся. — Старое все.
— Тетя ваша дома?
— Дома. Позвать?
— Да, пожалуйста.
Девочка вышла в дверь, которой Виктор Петрович прежде не заметил: она была наполовину задвинута платяным шкафом и скрыта темной занавеской. Из комнаты, куда вела эта дверь, послышались вздохи, недовольное бурчание, потом испуганный шепот (старуха, видно, спала). После долгой возни, сопровождавшейся торопливым шарканьем туфель, щелканьем застегиваемых кнопок и еще какими-то шорохами, Марусина тетя, наконец, вышла к Виктору Петровичу.
Это была невысокая полная женщина, еще довольно свежая для своих пятидесяти лет. Ее живые глаза из-под нависающих верхних век быстро осмотрели комнату — мол, все ли в порядке? — и остановились на учителе.
— Доброе здоровье, Виктор Петрович! — улыбнулась Федора Николаевна (так звали Марусину тетю). Говорила она певучим голосом, на «о», растягивая слова. — Наконец-то вы к нам пожаловали! Милости просим.
— Здравствуйте. Да, решил вас навестить, — отвечал учитель. — Вы же знаете, что у Маруси две двойки.
— Как не знать! — Женщина безнадежно махнула рукой. — Девка в невесты годится, а ума не нажила… Маруська, ну-ка, иди потолкуем.
— Нет, нам лучше без нее, — возразил Виктор Петрович.
— Тогда пойди курам ячменю подсыпь, — обратилась Федора Николаевна к вошедшей в комнату девочке. — Да у Зорьки почисть и солому смени. Чтоб живой рукой было сделано!
Маруся стояла перед тетей, вся сжавшись, вобрав голову в плечи. Ее ресницы и брови вздрагивали. Последние слова как будто плетью хлестнули девочку: она не вышла, а выбежала за дверь.
— До чего же ленивая, просто беда! — продолжала женщина. — Уж сказала бы, что много работать заставляю. А то ж нет! Хоть и стара становлюсь, а все сама да сама, потому понятие имею, что ученица. Как-никак в классы ходит, хоть и проку с того…
Логов задержал на Федоре Николаевне изучающий взгляд и сказал:
— В том, что Маруся плохо учится, не только она виновата…
— А кто ж ей виноват?!
Учитель пока не хотел открывать Федоре Николаевне всего, что думал, и оставил ее вопрос без ответа. Он спросил:
— Много Маруся дома занимается?
