— Ну так ентово, барин… всякое доводилось делать. Мы ж за землей закрепленные были. Чевой сказали делать, то и делали. Хочешь не хочешь, а, знаете ли, у другого хозяина было слово «надо» и слово «делывай». Ну, мы и делывали.
— Вы молодцы, Василь, — сказал я искренне, положив ему руку на плечо. — Просто молодцы. Нет зерна — будет. Весной разобьем поля, посадим. И будет у нас свой хлеб. Самый вкусный во всем царстве.
Лицо Василя расплылось в широкой, счастливой улыбке.
— Будет, барин! Обязательно будет!
И не нужно нам будет заморачиваться насчет протяжки ЛЭП к Хмарскому благодаря Руническому Ядру. Хотя… у принтера был свой собственный приемник «альтернативных» источников энергии. А вот как эту энергию проводить в другие устройства я еще не придумал.
Я вздохнул. Накатившая было мысль облегчения — испарилась.
Видимо, все-таки придется.
Алексей Петрович Долгоруков, царь Великого Новгорода и, с недавних пор, по совместительству половина будущего Императора (вторая половина в данный момент, скорее всего, храпела у себя в Старой Руссе, и это была, пожалуй, лучшая из его половин), в ту ночь не спал.
И дело было не в государственных думах, не в бессоннице, мучающей сильных мира сего, и даже не в несварении желудка после вчерашнего ужина с подозрительно оптимистичным гусем. Нет. Причина была куда более… яркой.
Когда небо на востоке, там, где по всем географическим и здравым понятиям располагалось поместье его беспокойного десницы, полыхнуло так, словно кто-то решил зажечь сразу все звезды одновременно, а потом еще и подсветить их прожектором, Алексей Петрович даже не удивился. Он лишь тяжело вздохнул, отложил в сторону недочитанный трактат «О пользе умеренного налогообложения для предотвращения чрезмерного энтузиазма у подданных» и подошел к окну.
О, небесные светила и прочие космические объекты, да нужно было быть не просто слепым, а еще и глухим, немым и, желательно, пребывать в состоянии глубокой комы, чтобы не догадаться, ОТКУДА шел этот свет.
Интуиция, этот тонкий инструмент, которым так славились политики и женщины, здесь была совершенно ни при чем. Здесь работала простая, как хозяйственное мыло, логика: если где-то происходит что-то большое, непонятное и, скорее всего, очень дорогое, то с вероятностью в девяносто девять целых и девять десятых процента к этому приложил руку барон Александр Кулибин.
И, тем не менее, Алексей Петрович если и испугался, то виду не подал. Это было ниже его царского достоинства. Он спокойно наблюдал за сиянием ровно столько, сколько оно длилось. А вернее, пока оно не угасло, оставив после себя лишь легкое фиолетовое послевкусие на сетчатке глаза.
Убедившись, что его дворец все еще стоит на месте и не собирается в ближайшее время превращаться в кучку дымящихся руин, царь неспешно прогулялся по внутреннему двору, подышал прохладным ночным воздухом и отправился спать.
В конце концов, утро вечера мудренее, а проблемы, созданные его десницей, имели свойство разрешаться самостоятельно. Ну, или, по крайней мере, принимать более понятную форму к завтраку.
Утро началось с голубей.
Первый прилетел, когда Алексей Петрович как раз наслаждался чашечкой горячего сбитня. Голубь, надо сказать, был наглым, как все почтовые голуби, и приземлился прямо на подоконник, смерив царя презрительным взглядом. В привязанной к его лапке гильзе обнаружилась крошечная записка. Она была очень короткой. Всего из одного слова.
«Видел?».
Подписи не было, но Алексей Петрович и без нее прекрасно знал отправителя. Стиль Олега Святославовича Романовича был так же прямолинеен и лишен изысков, как удар боевым топором. Царь скомкал бумажку.
«Да, — подумал он, делая глоток сбитня. — Конечно, я видел, дорогой мой Олег Святославович. Трудно было не заметить, как со стороны Хмарского все законы мироздания пошли наперекосяк и там воцарился день среди темной ночи».
Не успел он допить свой сбитень, как в окно с шумом влетел еще один голубь. Этот был еще наглее и, кажется, даже подмигнул царю, прежде чем протянуть лапку с новой запиской. В этом письме было немного больше слов.
«Буду через три часа».
«Час от часу не легче», — подумал Алексей Петрович, но снова не подал виду. Он спокойно допил сбитень, отдал приказ слугам готовиться к приему высокого гостя, привел себя в порядок, надел свой лучший камзол (тот, что с серебряным шитьем, он всегда производил на Романовича должное впечатление) и стал ждать. Дипломатия, в конце концов, это во многом искусство терпеливого ожидания.
Романович прибыл ровно через три часа, как и обещал. Его конь, огромный, черный, как смоль, тяжело стучал копытами по брусчатке царского двора, высекая искры. Жаль, что не алмазы и не золото.
Сам царь Старой Руссы выглядел так, словно не спал всю ночь, а провел ее в седле, гонясь за тем самым синим светом. Его лицо было суровым, в глазах горел нетерпеливый огонь.
— Здравствуй, Алексей Петрович, — пророкотал он, спешиваясь и протягивая руку. Рукопожатие получилось крепким, почти болезненным.
