Но мы были готовы к этому. Едва дикари сгрудились у завалов из камней и бревен, как с уступов снова полетели «огненные горшки», на этот раз прицельно, в самые плотные скопления. Одновременно с этим мы подожгли и сами баррикады, вернее, те их части, где были заложены просмоленные дрова и солома. И подожгли баллисты, которые остались внизу, — я не мог позволить, чтобы такое мощное оружие досталось врагу.
Ущелье превратилось в огненный котел. Дым ел глаза, крики смешивались с треском горящего дерева. Но дикари, словно не чувствуя боли, продолжали лезть вперед. Они карабкались по горящим бревнам, отталкивали в сторону тела своих павших товарищей, прорывались сквозь пламя.
И вот они достигли того самого, самого узкого места. Той «воронки», которую мы специально создали, той смертельной зоны, где их ждал мой главный «сюрприз».
Паутина почти невидимых в дыму и сумерках ущелья проволочных растяжек.
Первые ряды дикарей, ослепленные яростью, не заметили их. Они споткнулись, упали, и в тот же миг земля под ними взорвалась. Сработали «Ежи». Не один. Десятки. Множество.
С глухим, пружинящим хлопком из замаскированных ящиков во все стороны вырвались сотни, тысячи тонких, остро заточенных стальных игл. Они летели с огромной скоростью, срезая все на своем пути. Это был не смертельный, но чудовищно эффективный удар. Вопль боли, который раздался в ущелье, был в разы страшнее, смешиваясь с визгами горящих заживо.
Клянусь, я был уверен, что эта симфония смерти и ужаса долетала не то, что до Руссы, а до Хмарского и у каждого жителя в нашем регионе сегодня не будет сна ни в глазу. А у кого-то, сто процентов, добавится седых волос.
Дикари падали, их ноги, животы, грудь были утыканы стальными иглами. Они не могли двигаться, они лишь корчились на земле, создавая непреодолимую преграду для тех, кто шел следом. Возник затор, паника.
И в этот самый момент я отдал следующий приказ.
— Катапульты! Залпом!
На склонах ущелья, там, где мы установили наши легкие, мобильные метательные машины, заскрипели вороты. Две машины, сработав почти одновременно, обрушили на сгрудившихся в узком проходе дикарей новую порцию смерти. На этот раз — «огненные горшки» побольше, способные накрыть своим содержимым сразу несколько квадратных метров.
Пламя снова взметнулось вверх, превращая узкий проход в огненную печь. Дикари, зажатые между горящими баррикадами, телами своих павших товарищей и стеной огня, метались, кричали, сгорали заживо.
А с уступов, из замаскированных гнезд, по ним били арбалетчики. Десятки лучших стрелков, вооруженные нашими «ККМ-2», методично, хладнокровно, выцеливали тех, кто пытался выбраться из этого ада, тех, кто еще представлял угрозу.
Свист болтов смешивался с треском огня и воплями умирающих. Это была не битва. Это была бойня. Хорошо спланированная, расчетливая, безжалостная бойня.
Я стоял на вышке и смотрел на все это. И я не чувствовал жалости. Лишь отвращение с примесью инженерного удовлетворения. Каждая деталь, каждая ловушка, каждая огневая точка — все было на своем месте. Все работало так, как я и задумал.
[Ктул, Идрис, Фтанг]
К’тул брел в арьергарде орды. Он не спешил. Спешка — удел молодых. А К’тул не был ни молодым, ни глупым.
Он шел, опираясь на свой кривой посох, и с философским спокойствием наблюдал за тем, как необъятная, ревущая масса его нового войска втягивается в узкое горло Ущелья. Рядомплелись Идрис и Фтанг. Идрис, как всегда, был недоволен. Его не устраивало все: пыль, шум, общество дикарей и тот факт, что ему снова пришлось идти пешком.
Фтанг же просто шел, потому что ему сказали идти. Его могучий, но не обремененный излишними мыслями разум, был занят куда более важными вещами. Например, почему он не выступал в первых рядах и прямо сейчас не разносил все вокруг себя в дребезги.
После скоропостижной кончины Радомира Свирепого, К’тул, не теряя времени даром, первым делом зашел в его шатер. Он ожидал найти там карты, планы, возможно, какие-то секретные донесения, которые помогли бы ему лучше понять замысел его предшественника. Но то, что он увидел, вызвало у него лишь приступ старческого, саркастического смеха.
Ничего особо великого в планах покойного ордынца не было. Стол был завален какими-то обрывками карт, которые между собой почти никак не увязывались, или увязывались каким-то очень хитрым, ведомым, видимо, только самому Радомиру, образом. Рядом валялись костяные фигурки, изображавшие, по всей видимости, вражеские отряды, и несколько очень оптимистичных рисунков, на которых Радомир, изображенный в виде огромного великана, одной левой разносит в щепки какой-то город.
Изучив все, до чего смог добраться, К’тул сделал лишь один, но зато железобетонный вывод: идти им придется обратно, на запад, действительно только одним путем — через то самое Ущелье Черного Ворона.
И не нужно было иметь семи пядей во лбу или обладать даром предвидения, чтобы догадаться, что их там будут ждать. С хлебом-солью, объятиями и, скорее всего, с очень острыми и недружелюбными предметами.
Но это мало волновало К’тула.
