В ночь на 29 июня пароход «Полоцк» доставил миномётный взвод Малинина, артиллерию, канонерская лодка «Московский комсомолец» — последних десантников батальона. Вслед за ними на катерах прибыло подкрепление — автоматчики 368-й дивизии во главе с капитаном Харченко. Им Молчанов поручил занять оборону на аэродроме Бесовец и на дороге Петрозаводск—Пряжа; своих людей отозвал на охрану города. Ранним утром в город вошли усталые, запыленные бойцы под командованием начальника штаба Писаревского, продвигавшиеся по дороге от Деревянного. Они задержались: разбирали многочисленные завалы, обезвредили более 300 противопехотных и противотанковых мин.
Батальон разместился на улице Гоголя, там уцелели дома, сараи, складские помещения. Молчанов собрал командиров, выслушал их доклады. Сообщения радовали: в городе царило спокойствие, диверсанты, шпионы не обнаружены. Сапёры мичмана Жидкова за полдня обнаружили 280 мин. Капитан Резвый доложил, что в городе сильная загрязнённость, водопровод не работает, но вода в заливе и речке не отравлена, заболеваний не наблюдается. Интенданты Пермяков, Мальцев, Михайловский заверили, что к полудню передвижная пекарня выпечет хлеб, а две полевые кухни будут целиком работать на детей из лагерей. Однако продуктов мало, и об этом хорошо бы своевременно доложить командованию флотилии.
29 июня с юга в столицу Карелии вошёл 1228-й стрелковый полк 368-й дивизии под командованием подполковника Кулакова, а с севера, форсировав Суну и выбив затем противника из Шуи, вступил 3-й батальон 1070-го полка 313-й дивизии, которым командовал Кузнецов. Улицы Петрозаводска ожили, ревели моторы, ржали лошади, тут и там слышалась лихая солдатская песня.
Молчанов и Шенявский с ординарцами и офицером связи шли по городу. Шенявский, возбуждённый, тоже не спавший ночь, рассказывал, жестикулируя большими руками:
— Как народ нас ждал! Сколько мук люди приняли, но не покорились! Одна женщина в концлагере сохранила красное знамя. Три года берегла! Рогозкина Анна Севостьяновна. Я записал, буду в ротах на политзанятиях рассказывать. Знаешь, как было? Только пришвартовались катера Капустина, вдруг моряки видят — бегут люди. Впереди эта самая Анна Севостьяновна, в руках у неё знамя. Подбежала, плачет от счастья: «Возьмите, сыночки, вы первые наши освободители…»
Подошли к Лососинке. Мост близ Онегзавода лежал в воде, уродливо горбатясь толстыми брёвнами, обгорелыми досками. Перебрались кое-как, пошли на территорию завода — повсюду груды ржавого металла, чёрные стены, битый кирпич. Вдалеке громыхнул железный лист, у обгорелого локомобиля они увидели худого человека в потёртом брезентовом плаще. Тот заметил военных, подошёл, поздоровался, представился:
— Чистюнин, местный учитель. Был в концлагере. Вчера нас освободили, а сегодня я собрал ребят, и мы записываем, делаем рисунки всех разрушений, ходим по всем улицам. Я вот с альбомом здесь. Что стало с нашим знаменитым заводом! Ведь в этом месте, может, нога самого Суворова ступала. Какие пушки лили наши предки! «Петрозаводск знаменит!» — воскликнул Суворов, увидев на пробном поле, как ядра метко ложатся в цель…
Все вместе они поднялись из низины, вышли на старинную круглую площадь, посреди которой на массивном гранитном постаменте стояла кургузая пушчонка.
— Эта площадь — святыня города, — прошептал Чистюнин. — Здесь стоял великолепный памятник Ленину. Автор — знаменитый Манизер. Наши умельцы сами камень отыскали, сами вытесали. Фашисты хотели взорвать, но побоялись гнева народного. Вывезли куда-то.
Учитель повёл их дальше по городу, точнее, по огромному нескончаемому пепелищу. Кусок огромной полукруглой стены высился на месте красавицы гостиницы «Северной», в руинах лежал университет. Были сожжены, разрушены институт культуры, публичная библиотека, дом пионеров, финский театр, дом связи, речной вокзал. Уничтожены больницы, паровозное депо, электростанции, типография, крупнейшая в стране лыжная фабрика.
— Школу мою сожгли, — продолжал свой печальный рассказ Чистюнин. — Уничтожили детские сады, ясли, техникумы, бани. А какая филармония была у нас! Какой зал! Лучших артистов страны не стыдно было принять. Все самые важные городские собрания там проходили. Она у входа в парк стояла. Половину деревьев в парке спилили… Ничего захватчики не пожалели, а берёзы были здесь чуть ли не Петром Первым посажены. Почти тысяча больших домов снесена с лица земли, одни фундаменты остались. Где люди жить будут? Нас в лагерях было тысяч двадцать. А сколько погибло? Вот здесь был домик поэта Державина. Как мы берегли его! Гитлеровцы растащили на дрова…
Молчанов шёл, и ноги его были как чугунные, руки безвольно лежали на автомате. Он то и дело прикуривал гаснущую самокрутку.
— Вот оно, горе-то, — повторял Шенявский. — Я впервые вижу такое. Битый кирпич, ржавый металл. Нет города!
Молчанов остановился, погладил потрескавшиеся от огня кирпичи, за которыми стояла стеной сизая лебеда и крепкая крапива. Прошли ещё немного, остановились у развалин дома пионеров.
