– Я целиком и полностью за жизнь, – сказала я, не подразумевая, что я «про-лайф»[13], а лишь что поклонница жизни. Она кивнула в знак полного согласия, несколько раз. Мы отправились каждый в свою постель с формальным чувством, как у двух дипломатов, только что подписавших пакт исторического значения. Меня не простили, но атмосфера в доме поменялась. Завтра я спрошу, как двигаться дальше.
Утро началось с телефонного звонка. Сюзэнн была в ярости.
– Я не желаю в этом участвовать. И виноватой себя не считаю. Я тебя разбудила?
– Нет. – Шесть утра.
– Если она его оставит, я осатанею, но буду чувствовать, что обязана участвовать. Однако со слов матери Кейт, план другой. Это все липовая бестолковость. Она так решила, чтобы считать себя христианской паршивкой – как Кейт, как все они. – У меня в мозгу что-то тихонько щекоталось, словно от попытки вспомнить, как что-то называется. Я знала, что с минуты на минуту пойму, о чем она говорит. – Я тебе разрешаю выгнать ее немедленно, более того – настаиваю на этом. Пусть настоящей жизни понюхает. Кто отец? Пусть живет с ним.
Отец. Крестный Отец? Истец, ситец, ларец? У меня жидкость из уха не течет? Я глянула в зеркало – никакой жидкости. Но наблюдать за лицом, пока все это происходило, оказалось интересно. Лицо устроило масштабное театрализованное представление человека ошарашенного: рот раззявился, глаза расширились и выпучились, весь цвет сошел. Где-то громадная мягкая колотушка ударила в исполинский гонг.
Название того, о чем мы говорили:
Кли была беременна.
Много ли способов забеременеть? Не очень. Можно ли забеременеть от водяного фонтанчика? Нет. В ухе у меня стало так шумно, что я едва сумела разобрать, как Сюзэнн спрашивает, не знаю ли я, кто отец; мне и свой-то ответ едва удалось услышать.
– Нет, – заорала я.
– Кейт тоже не знает. Кли есть?
Я приоткрыла свою дверь на крошечную щелочку. Кли сидела в спальном мешке. Лицо у нее было в пятнах от плача – или, может, просто от беременности.
– Есть, – прошептала я.
– Ну так скажи ей, что она теперь сама по себе. Я бы и лично ей сказала, но она мне на звонки не отвечает. А вообще знаешь, что? Не разговаривай с ней. Главное пусть никуда не уходит. Я через полтора часа приеду.
Она прервала связь. Это не входит, само собой, с чего бы? Мне какое дело? Какой-такой договор? У нас никакого не было. Я вжала лицо в постель, удушая себя. Слесарь? Конечно же, не слесарь: там все было воображаемое. Но нечто не воображаемое все же случилось, вероятно, даже не раз, скорее всего – много раз, со многими людьми. Она вот такая. Ну и прекрасно. Не мое дело. Пусть себе совершает не воображаемые половые акты сколько влезет. Конечно, ей надо немедленно уезжать; наш договор расторгнут. Какой договор? Где они это делали? У меня в постели? Ее мусорные мешки я и сама на улицу выкину. Я надела спортивную одежду – для стремительных движений.
«Вольво» Сюзэнн подкатило бесшумно; она, должно быть, заглушила мотор за квартал. Я попыталась показать ей большие пальцы в окно, однако она меня не заметила. На ней тоже была спортивная одежда, и вид она имела такой, словно всю дорогу проехала с боевым кличем и готова была убивать. В дверь резко постучали, то ли дверным молотком, то ли ключами. Я расправила плечи и вышла из спальни, с каменным лицом.
Кли поглядывала в зазор между занавесками в гостиной. Перевела взгляд с яростного лица матери на мое, с моей спортивной одежды на материну. Сложив руки на груди, она пятилась, пока не уперлась в стену, у которой стояли ее мусорные мешки. Тук-тук-тук, загремел молоток. Тук-тук. Мой взгляд упал на босые ноги Кли: одна ступня поверх другой, защищает. Тук-тук-тук. Мы обе глянули на дверь. Она слегка сотрясалась. Сюзэнн принялась колотить.
Я распахнула дверь. Не большую, а маленькую, вделанную. Оно было ровно таким по размерам, чтобы вмещать все мои черты. Я вжала их в прямоугольник и посмотрела на Сюзэнн сверху вниз.
– Она все еще там? – произнесла она одними губами, конспиративно показывая пальцем на окна.
– Кажется, она сейчас не расположена с вами общаться, – ответила дверь.
Сюзэнн сморгнула; лицо у нее растерянно осело. Я прижалась к дубовой двери. Стой дубово.
– Никого нет дома. Уходите.
– Ладно, Шерил, ха-ха. Очень драматично. Дай мне поговорить с Кли.
Я посмотрела на Кли. Она замотала головой «нет» и одарила меня крохотной благодарной улыбкой. Я удвоила усилия, утроила их.
– Она не хочет с вами разговаривать.
– У нее нет выбора, – рявкнула Сюзэнн. Дверная ручка отчаянно загрохотала.
– Двойной глухой замок, – сказала я.
Она жахнула кулаком по маленькой железной решетке, укрывавшей мне лицо. Для этого решетка и предназначена. Сюзэнн осмотрела свой кулак, а затем поглядела на свою машину и на машину Кли за нею – на свою старую машину. Всего на миг у нее сделался вид как у мамы, уставшей и встревоженной, но не нашедшей достойного способа это выразить.
