Первый нехороший человек полностью

Ладно. Однажды, – начала я, – когда ты вырастешь, я буду ждать тебя с самолета, ты будешь лететь. Ты будешь возвращаться из Китая или с Тайваня, и я встану, когда объявят твой рейс. Кли тоже встанет, она будет рядом. Мы будем ждать со всеми остальными мамами, папами, мужьями и женами, в конце длинного зала прилета. Пассажиры начнут просачиваться по коридору. Я буду искать, искать, сердце у меня забьется, где же, где же, где же – и тут я увижу тебя. Джек, мой малыш. Вот он ты, высокий, красивый, со своей девушкой или парнем. Я буду махать тебе, как сумасшедшая. Ты меня не заметишь – а потом заметишь. Ты помашешь. И я не смогу удержаться, я побегу к тебе по залу. Это слишком, но уж если я побегу – не остановлюсь. И знаешь, что ты сделаешь? Ты тоже побежишь. Ты побежишь ко мне, я побегу к тебе, и мы, приближаясь друг к другу, станем смеяться. Смеяться, смеяться, бежать, бежать, бежать, и будет играть музыка, медные духовые, высокий гимн, ни единого сухого глаза в зале – и финальные титры. Аплодисменты дождем. Конец.

Он спал.

Когда она вернулась с работы, грегорианский хорал еще играл. Я ждала в озаренной свечами комнате. Она сунула голову внутрь, оторопела. Я налила текилу в единственную в доме стопку: последние шестнадцать лет в ней лежали пыльные заколки.

– Странный свет, – сказала она, пригубив и оглядываясь по сторонам. Диск перебрался на следующую песню, гимн умолкания. Онемевшие, мы забрались в постель.

Я лежала с ней, она свернулась рядом, как встарь, буквой «S».

Песня доиграла до конца, началась новая, одинокий голос в беспредельном соборе взбирался ввысь, отдавался эхом, восхвалял. Певца вознесло и осветило благодарностью – не за что-то отдельное, а за всю его жизнь, в том числе – и за муки. Даже на латыни было ясно, что он благодарит Бога в особенности за муки, за то, как они позволили ему так крепко прикипеть к миру. Я сжала ее руки, она теснее обняла меня.

– Тебе придется съехать.

Она застыла. Я представила человека, который пилит себе большой палец. Закрыла глаза и стала пилить, пилить.

– Тебе нужно обжить свою первую квартиру, научиться заботиться о себе, быть свободной. Влюбиться.

– Я влюблена.

– Это приятно. Что ты это говоришь.

Она не повторила.

Поскольку она лежала позади меня, я долго не знала, что происходит. И тут она резко вдохнула, втягивая слезные сопли обратно в горло.

– Я не знаю, как буду… – Она шмыгнула носом мне в шею. – …о нем заботиться.

Я досчитала до девяти.

– Я бы могла – если хочешь – оставить его тут. В смысле, пока ты не обживешься.

Теперь она плакала так, что я это ощущала – все тело у нее тряслось.

– Кажется, я худшая мама из всех на свете, – выкашляла она.

– Нет-нет-нет. Совсем нет.

Диск все играл и играл. Может, начал заново, сложно сказать. Мы уснули. Я встала, дала Джеку бутылочку. Вернулась, скользнула к ней в объятия, спала, спала. Утро заблудилось по пути домой. Мы пролежим так вечно, вечно прощаясь, никогда не расставаясь.

Кли сочла, что будет меньше хлопот, если я сделаюсь законным опекуном.

– Потому что обживаться я, может, буду сколько-то.

– Разумно, – сказала я, задержав дыхание. Теперь, когда все было решено, она строила планы быстро, с непривычным ускорением. Меня уведомили о приеме в суде; она вела, болтала всю дорогу. Как выясняется, кто угодно может похитить вашего ребенка, если вы стоите перед судьей и говорите, что вас это «полностью устраивает». Социальный работник наведается ко мне четырежды в течение следующего года, а у Кли будет свое место.

– Мы более чем готовы помочь ей со съемом, – уверила меня Сюзэнн. – Очевидно, это следовало сделать сразу. Все родители совершают ошибки. Сама увидишь. Когда возвращаешься на работу? – Она думала, что победила – что мы соревновались за ее дочь, и она в конце концов взяла верх.

Я сказала Кли, что ей можно прекращать откачивать, поскольку все равно предстоит перейти на смеси, однако она пообещала, что оставит месячный запас.

– И когда буду приходить по пятницам – дам еще.