Четвертого мы отправились в «Ралфз», и Кли получила как сотрудник бесплатную горячую сосиску, хоть уже и не работала там. Управляющий подержал Джека на руках, и женщина по имени Крис подержала, и мясник, а следом и Кли взяла его на руки, укачивая по-настоящему, словно все время этим занималась. Он попытался присосаться к одной из пуговиц на ее рубашке «под смокинг». Теперь она носила ее каждый день, даже когда не работала. И зеленые штаны, армейские. За последние месяцы ее личный стиль тихо и полностью изменился. Ей шло. Когда у нее сделался дерганый вид, рыжеволосый мальчишка-упаковщик выхватил Джека у нее из рук и метнул его в воздух.
– Осторожнее, – сказала я.
– Ему нравится, – сказал упаковщик. – Смотрите!
Мы с Кли глянули на нашего ребенка, и он улыбнулся нам сверху вниз. Мы рассмеялись в голос и обняли друг друга, упаковщика и Джека. Веха пройдена.
За улыбкой последовал смех, затем – переворачивание. Дни и ночи принялись распрямляться: три часа пополуночи вновь стало обычным временем. Первые несколько месяцев трудны для всех новоиспеченных родителей, это испытание – и мы его прошли! И было лето. Я перестирала белье. Открыла все окна и изо всех сил убралась во дворе – прополола, подрезала, а Джек катался по одеялу. Рику придется опорожнить улиточное ведро – если он когда-нибудь вернется: оно было почти битком. Кли носила джинсовые шорты и потратила сколько-то заработанных буфетных денег на выкуп у Рэчел старого мопеда, поскольку Рэчел приобретала новый. По выходным они мопедили вместе и подумывали сколотить команду.
– Потому что мы зашибецки быстрые! – сказала она громко, снимая шлем.
– Может, мы с Джеком поглядим, как вы соревнуетесь. – Я представила, как сижу у кулера, держу ребенка и машу флажком. Лосьон от загара.
Лицо ей схлопнулось наглухо.
– Это другое. Не гонки.
– А, ладно. Ты сказала про команду, вот я и подумала…
Она схватила что-то с кухонного стола и опять ушла на улицу. Я смотрела из окна, Джек висел у меня на бедре. Она поливала колеса мопеда из шланга и терла их моей щеткой для овощей. Почти весь ее беременный вес исчез. Еще более увеличившаяся грудь смотрелась едва ли настоящей – но в чудесном смысле. Она выключила воду и шагнула назад – полюбоваться на сияющий мопед. Не тянуть к ней лапы удастся мало кому. Ожидала ли она этого от меня? Разумеется, ожидала.
В тот вечер я надела занавески. Выступить полураздетой было слишком неловко, я накинула халат, а затем сбросила его, добравшись до ее дивана. Чтобы оторвать взгляд от телевизора, ей потребовалось какое-то время, и она посмотрела на меня. Одну секунду.
– Меня… – она быстро моргала, – …нужно предупреждать заранее.
Я надела халат.
– Хорошо. Насколько заранее?
– Что?
– Я просто не знаю, ты имеешь в виду час, день или…
Она уставилась себе на колени, словно подросток, которого отчитывает родитель. Чуть погодя вопрос испарился – сейчас на него не было ответа. Я встала и заварила чай.
Я по-прежнему чмокала ее время от времени, но губы у нее, казалось, сжимались – чуточку вздрагивали. Иногда я жалела, что мы не деремся попросту, как встарь, но теперь это невозможно, и нам нужно было бы нанимать няньку. Да я и не хотела с ней драться на самом деле; она и зловредной больше не была. Мыла за собой посуду и прилежно косила траву во дворе, надев грязные резиновые сапоги, доходившие ей до колен. Где она их взяла? Или это Рика сапоги, в которых он садовничал. У меня в груди внезапно расцвела печаль – словно я скучала по бездомному садовнику. Или скучала по прошлому – по больнице, медсестрам, кнопкам вызова, по тому, как она выглядела с косами и в хлопковой больничной рубашке не по размеру. Первая фиолетовая отметка все еще оставалась в верхнем углу доски, но, если не знать, что́ это, можно было бы принять ее за остаток чего-то другого, теперь уже полностью стертого.
Я работала над неким замыслом. Обдумывала его по несколько секунд – и откладывала. Через пару дней, когда Джек будет спать, придется этот замысел достать и поработать над ним подольше. Все равно что большая вышивка гладью: не хотелось смотреть на всю картину целиком, пока она не будет готова. Дело в том, что готовая картина очень печальна.
Мы влюбились друг в друга; это все еще было правдой. Но в подходящих психологических условиях человек способен влюбиться в кого или что угодно. В конторку – вечно на четвереньках, вечно не против, вечно вся для тебя. Какова продолжительность жизни у подобных маловероятных любовей? Час. Неделя. Несколько месяцев в лучшем случае. Конец естествен, как времена года, как старение, как созревание фруктов. И это самое грустное – винить некого, обратить невозможно.
