Замечательно, что он не загордился от своих удач. Его и в Москву вызывали, и в Кремле он был — сам Калинин Михаил Иванович вручил ему медаль «За трудовую доблесть». У всякого на месте Петьки разыгралось бы тщеславие. А он становился с каждым днем все скромнее и проще.
Скупой на слова, если речь шла о нем, от успехов товарищей он мог притти в шумный восторг. Помню, как он радовался, когда один из наших спасателей, широколицый и простодушный Васенко, рискуя жизнью, вынес на спине двух отравившихся газами. Потом сам же Васенко привел пострадавших в сознание. После этого случая Петька держал перед ними торжественную речь. По его словам выходило, что Васенко — самый мужественный, самый умелый человек среди нас. Кончив говорить, Петька подбежал к Васенко и обнял его; тот вдруг закрыл лицо ладонью и сказал: «Николы цього не забуду!»
В отношении ко мне у Петьки временами чувствовалась непонятная сдержанность. Я старался помогать ему во всем, хотел казаться перед ним даже лучше, чем я есть. А он мог не дослушать меня до конца, если я что-нибудь рассказываю, засмеяться и уйти разговаривать с другими. Бывало я нарочно заведу беседу о его жене, о дочке Татьянке; он улыбнется в ответ и спросит: «Манжеты от кислородного насоса ты куда положил?»
Часто я злился на него и думал: «Почему он не хочет посмотреть мне в душу? Он бы увидел: самый его близкий друг — я. Разве я хуже других или глупее?»
Один раз — мы были тогда на дежурстве — я подошел к нему и, волнуясь, спросил напрямик, какие причины мешают нашей дружбе. Он читал книгу, нагнувшись над столом. Он поднял от книги голову и громко — из глаз озорные искры — рассмеялся:
— А разве мы с тобой не товарищи? Чего ж тебе мало?
Тут у меня все в глазах потемнело. «Да кто он такой, что мне его дружба понадобилась? Ну и чорт с ним! А еще улыбается!»
— Ты это оставь — улыбаться! — захлебнулся я. — Молчишь, а думаешь, будто ты лучше всех! Ничем ты не лучше! И другие тебя не хуже!
— Сергей, — поморщился он, — охота тебе… Вот чудак человек!
Потом мне было стыдно вспоминать этот разговор. Петька будто и не помнил о нем, все шло попрежнему, а я всеми силами хотел загладить злополучную вспышку.
«Вот когда стану знаменитым спасателем, — думал я, — изобрету новый способ… аппарат… подвиг какой-нибудь совершу… тогда он увидит. Тогда он оценит. Только бы случай подвернулся, жизни не пожалею!»
Прославиться мне так и не пришлось: началась война. Несколько раз прилетали немецкие самолеты. Все забеспокоились: пусть женщины и дети едут подальше на восток. Я долго спорил с матерью: ей не хотелось покидать рудник и могилу отца; только за неделю до приход немцев удалось отправить ее на Урал. У многих тогда уехали семьи; уехала и Петькина жена с ребенком.
Все мы, спасатели, перешли жить из своих квартир и комнат в здание станции.
Последняя надежда — может, обойдется — рухнула, когда пришел капитан-сапер. «Давайте, — сказал он, — людей в помощь. Пора взрывать подъемные машины и насосы». Сумрачные, мы пошли за капитаном. А потом вся станция опустела: спасатели надевали красноармейскую форму и уходили с отступающей армией. Только Петька решил задержаться да я напросился быть с ним. Не мог же я уйти, если он остается!
— Ну, хорошо! Дал я ему в морду, — рассказывал Петька,— потом он схватил пистолет и выстрелил. Понятно? Перепрокинулся я в канаву. Тоже понятно. Вижу — жив; голова звенит, да не очень. Ну, думаю, притворюсь мертвым, авось не заметят. Тут, не знаю, взрыв какой-то, что ли… Как открыл глаза — ночь, звезды, никого вокруг нет, дрожу от холода, тело ломит, голову жжет…
— Немец тебя ударил. — вмешался я. — Я видел: подошел к тебе, поднял ногу — да ка-ак стукнет каблуком по голове!
— Каблуком? Вот же сволочь! Каблуком, говоришь? Это тот, который стрелял?
— Не-е, не тот. Помнишь — высокий, рыжий, который мне руки за спину выкручивал.
Петька блеснул глазами и замолчал. Стоит, смотрит вниз, и только кулаки у него то сжимаются, то разжимаются.
— Ну, а дальше? — не терпелось мне.
— Что «дальше»? Дальше, Сережа, главное — не робей. Не сробеешь — мы с тобой таких можем дел наделать… будут еще немцы нас помнить!
— Это я-то сробею! Я?!
— Смотри, Сережа, крепко теперь держись!
Я ничего не ответил. Показалось обидно: разве я трус, чтобы так со мной говорить? А он вскинул быстрый спрашивающий взгляд, потом снова потупился, подумал и стал рассказывать тихим голосом: