Петька строго посмотрел мне в лицо. Я стал рассказывать, а он по-начальнически важно кивал годовой. Потом я поднялся на ноги и сказал, что пить мне не расхотелось и что сейчас я снова спущусь в квершлаг.
— А это? — улыбнулся он неожиданной улыбкой. — Пригодится?
В руках у него был брезентовый мешок для переноски воды и маленький фильтр для ее очистки. Фильтр показался роскошью, совсем излишней. А такой мешок мне даже очень нужен.
Каждый кислородный противогаз лежит на войлочных подушках в отдельном деревянном ящике, окрашенном в зеленый цвет. Где-то тут недалеко и мой противогаз. «А-а, — нашел я и обрадовался, — здесь он, дружок!» Я достал его, почувствовал в ладонях привычную тяжесть, погладил пальцами холодную алюминиевую крышку.
Оставалось только надеть его: все в нем было отрегулировано, давление кислорода полное — двести атмосфер, патрон для поглощения углекислоты новый и проверенный.
С противогазом за спиной, с аккумуляторной лампой (бензиновая теперь не нужна — знаю, где газ) я снова полез в гезенк. Двигался быстро, по сторонам не глядел. Вот опять квершлаг. Всунул в губы резиновый мундштук, зажал нос зажимом, включил кислород. Ярко светила лампа.
Вода лилась по стене, мутная, ржавая, и камень вокруг нее зарос толстым слоем оранжевой слизи; струйка падала в канаву и стекала дальше по квершлагу. Я жадно рванулся к воде. Захотелось пить тут же на месте, прямо из струи ртом: «Ничего, что газ; задержу дыхание, выброшу изо рта мундштук, сделаю глотка два… Однако сдержался, рисковать не стал. Помогла многолетняя дисциплина. Терпеливо наполнив мешок, вышел, почти выбежал в штрек, на чистый воздух, сбросил с головы мундштучную коробку и начал пить большими, звонкими глотками. Ах, как хорошо!
Теперь спешить стало некуда. Я отяжелел от воды и поднимался по гезенку медленно, останавливался, отдыхал. Лезть трудно: сто метров вверх с грузом. По привычке подсчитывал: противогаз — четырнадцать с половиной килограммов, лампа — два с половиной килограмма, вода в мешке — килограммов десять, всего — двадцать семь кило. Не так уж много, а все-таки оттягивает плечи.
За годы советской власти труд под землей стал почти таким же безопасным, как труд на любой фабрике или заводе. Тысячи заботливых мер оградили горняка от угрозы обвалов, пожаров и взрывов. Аварии в шахтах стали редки, и мы, спасатели, зорко смотрели, чтобы никакая неожиданность не причинила людям вреда. Шахтеры знали: если наша помощь понадобится, мы не опоздаем.
До войны наша станция жила напряженной и четкой жизнью. Длинными-длинными лучами по степи тянулись нити телефонных проводов. Провода шли от шахт и сходились звездой в маленькую комнату к внимательному, всегда настороженному телефонисту станции. Пока на шахтах все было благополучно, перед телефонистом мирно тикали часы, с закрытыми медными веками дремал телефонный коммутатор, и на стене, как латунный божок с широко расставленными ножками, сонно отвиснув от мраморной доски, поблескивал рубильник сигнала «тревога». Стоило какой-нибудь шахте передать вызов — откидывался медный кружок, показывая номер, — и телефонная трубка внятно говорила, что и где произошло. Тогда тишина сменялась громом. Телефонист толкал рубильник, и от одного этого движения в залах, в коридорах, в общежитиях пронзительно звенели десятки звонков, автоматически распахивались все двери и в гараже сами собой начинали работать моторы боевых автомашин. По тревоге все спасатели — кто бы где ни находился — стремглав бежали в гараж. Через пятьдесят секунд после сигнала дежурная смена уже мчалась по шоссе с оборудованием первой очереди в машине. Даже свободные от дежурства, у себя дома, укладываясь вечером в постель, всегда особым образом готовили одежду: если ночью звонок — прыжком выскочить из-под одеяла, попасть ногами сразу в брюки и сапоги, схватить куртку, фуражку и бежать что есть сил, застегиваясь на ходу. В тот момент, когда дежурная смена выезжала из гаража, ее место на станции занимала резервная смена.
Вызовы на шахты, впрочем, бывали не часто. В дни, когда никто не требовал помощи, наши дежурства менялись раз в сутки. По утрам спасатели всех смен проводили несколько часов на учебе в аппаратном зале; потом одни уходили отдыхать, другие шли тренироваться — тут же во дворе — в учебный штрек, третьи занимались уборкой, проверяли и чистили аппаратуру. В здании станции все сияло лаком, никелем и начищенной медью. Все было заранее рассчитано, продумано, приготовлено.
Сейчас этой великолепной стройности уже нет. Сейчас от спасательной остались только ящики, свертки, баллоны да мы вдвоем с Петькой.
Когда я принес воду, Петька даже не оглянулся. Перед ним горели те же две лампы — острыми углами падали тени, низко навис потолок штрека, — и на ящике стопкой, развернутыми листами, лежали раскрашенные командирские чертежи. Он напряженно водил пальцем по тонкому узору цветных линий; мускулы на его щеках двигались, будто он что-то жевал.
Я повесил мешок с водой на ручку насоса, снял противогаз и сел на кучу брезентовых перемычек.