Научился многому. Мог заставить тлеть одежду на враге, мог воспламенить воздух в его легких одним лишь взглядом и усилием воли. Это было страшно и пьяняще. Каждая вспышка его силы, каждое уничтоженное зло, — а он убедил себя, что сжигает только зло — бандитов, насильников, убийц — приносило волну тепла и эйфории.
Хуан накопил денег, собирая их с тел сожжённых, оставляя их одежду в целости, выбрался из трущоб и снял небольшую, но свою квартиру, в крепком доме, в центре Гвадалахары. С целыми стенами и с замком на двери. В ней не дул сквозняк и не воняло мочой. Казалось, холод был навсегда изгнан.
Но затем пришла Она. Тварь. Чёрная, потусторонняя, неестественная — словно демон из его самых глубоких детских кошмаров, обретший плоть и холод вернулся.
Первая встреча была обманчиво легкой. Вечером, когда Хуан возвращался с «работы» — охоты на очередных бандитов, которых почему-то не уменьшалось в числе, сколько бы он ни убивал, — его район, обычно чертовски шумный даже ночью, внезапно затих. Исчезли все привычные шумы: визг детей, лай бродячих собак, гул машин, даже редкие выстрелы где-то вдали. Даже ветер, и тот стих. Остался только навязчивый гул в ушах, и ненавистный холодок — знакомый до боли, до костей — пополз по спине.
Он остановился у входа в свой двор. Из глубокой тени в подворотне напротив, показалась непонятная фигура, движущаяся навстречу. Словно старуха: невысокая, сгорбленная, со странными, плавными и текучими движениями. Но это было обманчивое впечатление. Выбравшись из тени, Она явила миру свой истинный облик. Или часть его.
Жуткое чудище. Не человек и не зверь — нечто иное: Чёрное, с белым, костяным хвостом.
Но, что делать с чудовищами, Хуан прекрасно знал. Это было просто. Их нужно было сжигать.
Он сосредоточился на странном теле Твари. Оно было скользким для восприятия. Взгляд норовил замылиться, мысли расплывались. Но ярость, привычка к власти над пламенем и страх — дали ему силы удержать фокус.
Тварь ярко вспыхнула, разгоняя тени. Вспыхнула так, словно была как переполненная горючим бочка, и через несколько секунд на земле осталась лишь кучка серого, тлеющего пепла.
Парень выдохнул от облегчения.
Что бы это ни было — оно мертво. Он даже пнул пепел ногой, фыркнул с презрением. Еще одним чудищем меньше.
Его пламя было всемогущим, непобедимым. Холод страха, вызванный ее появлением, отступил перед жаром его силы.
Он ошибался. Ужасающе, фатально ошибался.
Тварь вернулась на следующий день. На рынке — шумном, грязном, разноцветном островке жизни посреди Гвадалахары. Туда он пошел прикупить немного нормальной еды.
Шум, гам, крики торговцев. Одуряющий аромат: сладкая вонь переспелых фруктов, едкий дым от жаровен с кукурузой, кислый запах пота, сладковатый дух гнили от мусорных баков. Хуан торговался за пару спелых манго, вдыхая их аромат, когда его снова охватило знакомое предчувствие смерти.
Она здесь.
Он резко обернулся, глаза, привыкшие выискивать угрозу, метнулись по толпе. Лица. Обычные человеческие лица. Покупатели, продавцы, дети, вроде ничего странного.
Но потом раздался пронзительный, истеричный визг на грани безумия. Молодой мужской голос, искаженный до неузнаваемости. Из толпы вырвался парень лет двадцати. Вот только на его лице была маска чистого, животного, неконтролируемого ужаса. Глаза выпучены, рот открыт в беззвучном крике — он бежал прямо на Хуана, спотыкаясь, падая, вскакивая, снося лотки и людей.
— Помоги! — Раздался захлебывающийся крик, полный паники. — Чудовище! Оно здесь! Оно внутри! Помоги!
Но голос… Его голос был неправильным. Слишком высоким и вибрирующим, как будто кричал не один человек, а десяток сразу. Десяток голосов, сливающихся в один пронзительный, нечеловеческий визг.
Холодный ужас, в тысячу раз сильнее, чем в прошлый раз, сковал Хуана. Не страх за себя. Он знал — одно мгновение, один импульс воли, и угроза будет уничтожена. Это был другой страх. Страх перед тем, что придется сделать. Убить невиновного.
Тварь в теле парня не стала ждать.
Кожа на лице бегущего юноши поплыла как воск под паяльной лампой, растянулась, истончилась. Под ней зашевелилось что-то твердое, темное, — проступающее сквозь растягивающуюся плоть. Пальцы на руках начали вытягиваться, темнеть, превращаясь в длинные, острые когти. Оно уже было в двух шагах, с когтями занесёнными для удара, когда древний, неумолимый инстинкт самосохранения пересилил все.
Исчезли мысли, сомнения и жалость. За долю секунды до того, как когти разорвали бы его глотку, Хуан сфокусировался на точке в центре груди несчастного парня, там, где должно биться сердце. И мысленно, со всей силой сжал его в кулаке своей воли.
Парень рухнул как подкошенный, издав напоследок короткий, резкий выдох. Тварь не успела вырваться наружу, не успела преобразовать носителя, оставив его в целостности. И это имело свои последствия.
На рынке поначалу воцарилась гробовая тишина, но потом всё резко изменилось. Гомон толпы перешёл в рёв. Раздались пронзительные и резкие крики, полные ужаса.
— Он убил человека!
— Колдун начал убивать!
