Но это было только начало. Огонь, подпитанный его неконтролируемой, вышедшей за все мыслимые пределы силой, его испепеляющей яростью и экстатической эйфорией, не собирался останавливаться. Он был словно живым, мыслящим существом, выпущенным на свободу после тысячелетнего заточения, и жаждал лишь одного — пожирать. Огонь охватывал целые здания своими раскаленными щупальцами, и те мгновенно вспыхивали, как гигантские сухие спички, выбрасывая в небо клубы черного, едкого дыма. Пламя проникало внутрь через разбитые витрины и окна, воспламеняя все на своем пути — мебель, ковры, книги, стены и, самое страшное, — прятавшихся в ужасе людей, пытавшихся спастись в подвалах или на верхних этажах, не понимающих, что это лишь отсрочивает неизбежное.
Оно текло по улицам бурными, раскаленными реками, плавя асфальт. Автомобили, припаркованные вдоль тротуаров, взрывались один за другим, как цепочка гигантских, огненных хлопушек, разбрасывая вокруг новые порции адского пламени и раскаленных, смертоносных осколков. Воющие сигнализации машин, сирены пожарных расчетов, которые не могли даже приблизиться к эпицентру, сливались в один безумный, пронзительный аккомпанемент к симфонии разрушения.
Воздух раскалился до невыносимых пределов, превратившись в палящее марево. Дышать стало невозможно — каждый вдох обжигал легкие. А над самым эпицентром, над тем местом, где стоял, вернее, теперь уже парил Хуан, продолжало формироваться гигантское торнадо — живое воплощение его гнева и мощи. Он закручивался сначала медленно, втягивая в себя, как в гигантский пылесос, дым, пламя, обломки, машины, но затем набрал чудовищную, непостижимую скорость. Его воронка расширялась с пугающей быстротой, достигая сначала десятков, а потом и сотни метров в диаметре, становясь видимой за многие километры. Внутри его сердцевины температура превышала тысячи градусов по Цельсию — здесь плавился бетон и испарялся металл.
Хуан завис в воздухе, в самом сердце этого пылающего шторма. Его одежда давно обратилась в пепел, но он не чувствовал боли от жара или палящего ветра — только невероятный, всепроникающий жар, исходящий изнутри него самого, из каждой клетки его существа, и приходящий снаружи, окутывающий его, как вторая кожа. Он чувствовал лишь опьяняющее, всепоглощающее удовольствие от происходящего вокруг, от мощи, которая лилась через него. Он смотрел, как горит город, как рушатся небоскребы, как гибнут тысячи, десятки тысяч людей, и в его глазах, некогда полных ужаса и раскаяния, больше не было ни страха, ни сожаления. Было лишь холодное, абсолютное принятие своей истинной сущности, и дикая, первобытная эйфория от этой свободы и всевластия.
Он больше не боялся и не мерз. Теперь он понял, зачем пришла Тварь — она пришла не убить его, а освободить, сломав последние оковы, пусть и против своей воли, став невольным катализатором его преображения.
Она металась где-то там, внизу, в этом кипящем пекле, созданном его же силой. Он чувствовал ее ярость, ее разочарование, ее бешенство — она хотела его силу, его тело, его сущность для себя! Она пыталась вселиться в кого-то поблизости, в последних уцелевших, бегущих в панике людей, но пламя было слишком яростным, слишком всепоглощающим — тела сгорали дотла быстрее, чем она могла завершить свою мерзкую трансформацию, перехватив контроль. Она попала в свою же ловушку, оказалась в его зоне досягаемости. Хуан был неуязвим в сердце своего собственного шторма, в центре своей стихии.
Пусть попробует приблизиться! Он сожжет ее снова и снова, как сжигал её марионеток! Он сожжет весь этот мир дотла, если понадобится, чтобы стереть и её, и память о своей слабости!
Он запрокинул голову, и засмеялся — долгим, безумным, торжествующим смехом. Его смех не тонул даже в оглушительном реве огненного торнадо, в грохоте рушащихся, как карточные домики, небоскребов, в сливающихся в один протяжный стон, криках гибнущего города. Он простирал обнаженные руки в стороны, как дирижер, управляющий грандиозной симфонией разрушения, подпитывая неистовый шторм своей волей, неутолимой яростью, и эйфорией.
Гвадалахара горела, превращаясь в гигантский погребальный костер, и Хуан Эрнандес, первый бог родившийся на Земле за долгое время, Бог Огня — пришёл в этот мир.
Пришел не для того, чтобы спасти, а чтобы освободить, сжигая дотла.
Где-то там, внизу, мелькали вспышки порталов, люди пытались избежать смерти. Из тела в тело прыгала Тварь, пытаясь успеть закончить трансформацию, и желая сожрать свою цель, которая внезапно стала слишком сильной, но лишь сгорала раз за разом в жутком пламени.
— БЕГИТЕ! Я ВСЁ РАВНО НАЙДУ ВАС ВСЕХ. Я ОСВОБОЖУ ВЕСЬ МИР!
