Да, в жизни Олеся произошли сильные перемены.
Прохоровы ни о чём его не расспрашивали и вообще всячески делали вид, что ничего необычного не произошло – просто ещё один жилец в квартире. Он несколько дней ждал какой-то подлянки – каких-то особых правил для него, напряжённого (или слишком обходительного) обращения, душеспасительных бесед от тёти Маши, муштры от дяди Паши… да хоть чего-то!!! Прежде чем сообразил, что его действительно искренне приняли и что о нём искренне переживают. Тётя Маша, правда, закармливала его сдобой, и от этого почти не было спасения, но закармливала она, как оказалась, всех (вернее, все – дядя Паша и Лена – приноровились ловко проносить сдобу на работу или в школу и угощать там коллег и одноклассников). Никита обладал поистине редким даром – он сказал один раз, что не хочет, и тётя Маша больше к нему не приставала. До следующей выпечки.
Немножко доставала Лена, но она всегда немножко доставала, поэтому в этом тоже не было ничего необычного. Дядя Паша вообще рано уходил, поздно приходил, бывая дома налётами и жутко уставший – его хватало только заскочить в коридор, крикнуть: «Всем мурзикам, внимание: я – дома!» и удрать под душ, откуда он, молчаливый и разбитый за рабочий день, шёл на ужин и дальше предпочитал только слушать.
А ещё был Никита – единственная ложка дёгтя. Поначалу Олеся от него лихорадило. Но страх – удивительная вещь, он делает людей наглыми. Вот и Олесь в первый же вечер, когда остался наедине со своим мучителем, бесцеремонно занял его кровать, указав немного опешившему парню на диван, на котором, по идее, и должен был спать.
-Ты ничего не перепутал?- вкрадчиво поинтересовался Никита.
-Ага, перепутал – наши подушки. Кинь мою. Она на твоём диване.
Никита усмехнулся, но подушки поменял. Потушил свет, забрался под одеяло.
-Не боишься?- тихо, со знакомыми нотками мурлыканья.
-Тебя, что ли?- задиристо откликнулся Олесь, зарываясь под одеяло чуть ли не с головой и оставляя миру только горячечно полыхающие глазищи. Боялся, ой как боялся. Только Никита об этом знать не должен. Это как с хищниками – нельзя показывать свой страх, чтоб на лоскутки не порвали.- Если ты ко мне ещё раз сунешься, я действительно накатаю заявление,- мрачно предупредил Олесь.- Расскажу, что ты чокнутый насильник и гомик. То-то твоему бате приятно будет…
Следующим же утром за завтраком Никита напрямую спросил отца, было бы тому приятно, если бы оказалось, что его сын гей? Олесь подавился чаем. Дядя Паша сильно удивился и так же напрямую спросил, а что, его сын гей? На что получил: «Нет, но мне любопытно». «Ну раз тебе любопытно, то нет, приятно бы мне в любом случае не было,- задумчиво ответил дядя Паша.- Я бы тебя, возможно, даже поколотил. Но поскольку твой брак – это мой брак, думаю, со временем бы остыл. Кхэм… А вот твоему «половину» я бы, пожалуй, жизнь подукоротил, чтоб мужиков не соблазнял». Всё, разговор окончен. Никита послал в пространство едкую ухмылку. Адресат стал мрачен и зол.
На следующий день Олесь пошёл в школу. Лена скакала вокруг, как счастливая собачонка. Он прямо видел, как она машет хвостом и повизгивает от счастья. Девчонка подбрасывала жухлые осенние листья, морщилась на тусклое утреннее солнце и всё равно была невероятно счастлива. Неожиданно до него дошло, что шум и суета, устроенные этим маленьким жизнелюбивым человечком, совсем не раздражают. Лена словно выносила из дома частичку уюта и семейной жизни. Нормальной семейной жизни, той, которой всегда был лишён он сам, которой не знал, а потому и не понимал. Живя в одиночестве, Олесь стал неразговорчивым и замкнутым, но никогда раньше его это не угнетало. Он привык и поверил, что так и должно быть. Для него стало открытием, что за столом можно не только есть, но и весело болтать о прошедшем дне, пожаловаться на шумных соседей сверху или придумывать, чем бы заняться на выходные. И мать может сердиться не только потому, что ты порвал единственные ботинки, а и потому, что у тебя на тарелке осталась половина глазуньи.
Подъехала маршрутка. Олесь и раньше не особо любил толкаться в проходе, но теперь покалеченные руки вообще делали пребывание в плотной людской толпе болезненным. Машина дёрнулась, не заживший до конца порез рвануло болью – кисть соскользнула с поручня.
-Осторожнее!- возмутилась тоненькая бледненькая студенточка, на чью спину упал Олесь.
-Из-извините…
Девушка облила его презрительным взглядом и продолжила строить глазки мрачному синеглазому типу, в свою очередь буравящего взглядом уже его самого. Тип протянул руку и смыкнул Олеся на себя.
-Ты чего?!
-Да не ершись ты,- мирно буркнул Никита, отворачиваясь от разочарованной мордашки студентки.- Просто придерживать буду, чтоб ты жилы больше не рвал,- и действительно осторожно прижал к себе одной рукой, второй продолжая держаться за поручень.
