– Ох, Богдане! А ты не боишься, что этот новик мне понравится? – улыбнулась она, подпустив в голос точно рассчитанную дозу ласкового ехидства.
– Да он же еще хлопец! – снисходительно отмахнулся гетман, пожирая любимую горящими глазами. Голос Хмельницкого прозвучал как-то хрипло, напряженно.
– Ну, смотри… Все сделаю, как ты велел. Раз это для тебя так важно.
– То не веление, а просьба… Ой, ластивка моя! Коханая!
– Любый мой… Может, хватит? И так уже к вечере дело идет…
– Ты – моя вечеря! Самая вкусная и пышная! Столько не виделись…
Я с доброй улыбкой слушал взволнованную речь молодого поляка, время от времени кивал и даже сочувственно вздыхал. Всем своим видом демонстрировал дружелюбие и понимание: такого страху натерпелся человек, через такое ужасное искушение прошел! А в душе все больше и больше убеждался: врет, паскуда. Точнее, не говорит всей правды. Уж в этом-то готов был поклясться, человек с моим опытом просто не мог ошибиться в подобной ситуации.
– Проше пана, мне не совсем ясно… – И я снова задавал вопросы, на первый взгляд простые и естественные, временами даже повторяясь. Судя по недовольному лицу пана Дышкевича, начальник княжеской стражи начал терять терпение. Да и Иеремия пару раз недоуменно поднимал брови. Все же понятно, к чему попусту терять драгоценное время?
– Верно ли я понял, что пан Пехоцкий… – Снова звучали вежливые вопросы. И вот теперь уже терпение стал терять несостоявшийся убийца. Если бы князь с самого начала не предупредил: «Пан должен отвечать на вопросы моего первого советника со всей полнотой и искренностью, как если бы они исходили от меня самого!» – думаю, поляк бы не выдержал и вскинулся: «А с какой, собственно, стати?!.»
Дышкевич шумно засопел и демонстративно прикрыл рот могучей ладонью, зевая. Счастливчик ты, «Стивен». Тебе, как всегда, все ясно…
– Что же, теперь общая картина мне совершенно понятна! – все с той же доброй улыбкой воскликнул я. – Со всем почтением прошу ясновельможного князя оставить меня наедине с паном Пехоцким. Ненадолго, всего на несколько минут.
Иеремия недовольно нахмурился. Но тут же взял себя в руки, приняв прежний бесстрастный вид.
– Раз пан первый советник считает это необходимым… – Князь поднялся с кресла и пошел к выходу, жестом приказав Дышкевичу следовать за ним.
– И еще осмелюсь попросить: не обращайте внимания ни на какие звуки, которые могут доноситься отсюда! Так надо в интересах дела… Ну-с, пане, а теперь продолжим нашу увлекательную беседу! – обратился я к Пехоцкому, дождавшись, пока закроется дверь. – Точнее, это будет не беседа, а исповедь.
Лицо шляхтича сначала побагровело, потом побледнело. На лбу выступили мелкие капли пота.
– Как пан первый советник прикажет его понимать? Разве он ксендз? К тому же мы не в исповедальне…
– Заткнись, лайдак, и внимательно слушай! – я специально заговорил резким, грубым тоном, обращаясь к шляхтичу во втором лице[36]. – Ты можешь задурить голову князю, но не мне. Со мной такие фокусы не пройдут.
– Да что пан первый советник себе позволяет?! – взвизгнул шляхтич. – Я потребую сатисфа…
Договорить он не успел, согнувшись пополам, упав на колени и судорожно глотая воздух широко раскрытым ртом. После чего получил по ушам раскрытыми ладонями. Больно, эффективно, следов не оставляет, сразу же дает понять человеку, что шутки кончились и разговор пойдет очень серьезный. Тут главное – не переусердствовать. Какой толк допрашивать глухого, у которого порваны барабанные перепонки!
– Мил человек, ты до сих пор не понял, в какую беду попал? – улыбнулся я, присаживаясь на корточки рядом с паном Пехоцким. – Точнее, в какое дерьмо вляпался… Учти: если мне нужно получить от тебя сведения, я их получу. Любой ценой. А если я говорю «любой ценой», это так и значит. И меня не волнует твое самолюбие, внешний вид, состояние здоровья и даже сама жизнь. Все это – мусор, не стоящий ломаного гроша. Главное – заставить тебя сказать правду. И я этого добьюсь. С твоего согласия или без него. Но если ты будешь запираться – станешь калекой на всю оставшуюся жизнь. И князь мне за это ничего не сделает. Посмотри на меня и скажи: я похож на человека, который шутит?
Пан Пехоцкий, немного придя в себя, сначала посмотрел на меня очень нехорошим взглядом, в котором смешались испуг, потрясение и ненависть, а потом попытался ударить. После чего, сдавленно скуля, принялся баюкать у груди вывихнутую кисть правой руки.
– Это еще самое начало… – улыбнулся я и посмотрел ему прямо в глаза, сосредоточившись и постаравшись вложить в этот взгляд все то, чему меня долго и успешно учили. Сашка когда-то говорил: «Командир, ты лучше обругай или ударь! Только не надо так смотреть. Словно всю душу наизнанку выворачиваешь!» – Потом у пана будут сломаны все пальцы, один за другим. А если он и тогда не возьмется за ум, мне придется пустить в дело нож…
И я вкратце перечислил, что именно с ним сделаю. Совсем немного, чтобы от страха не тронулся умом. Но эффект все равно был впечатляющим.
