– Конечно! А с чего мне молчать? И она много поведала… Поверь, ошибся ты! Любит она отца твоего по-настоящему. Всем сердцем любит! Как рассказывала о тоске своей, когда ее из хутора силой увезли и под замком в Литве держали… Впору было прослезиться.
– И тебя, значит, околдовала змея эта, – голос Тимоша задрожал, кулаки сжались от бессильной ярости. – Напустила туману, а ты и уши развесил… Да что же вы за люди! Что ты, что батько! – гетманенок закатил глаза. Лицо у него было как у безумного. – А может, сам влюбился в нее?! Говори! – он подступил вплотную к Степке, прожигая его яростным взглядом, оскалив зубы. Сейчас Тимош был похож на хищника, готового прыгнуть и вцепиться в добычу.
Вроде и не трусливым был Степка, а тут леденящий холодок пополз по спине. «Рехнулся! Как пить дать, рехнулся, с ума съехал!» – мелькнула всполошенная мысль. Новик лихорадочно попытался вспомнить, как нужно вести себя с ненормальными, одновременно чувствуя, что в душе разгорается праведный гнев. Срам-то какой: на посланца великого государя кричат, будто на мальчишку, и кто?! Сопливый отрок, пусть и гетманский сын!
– Да ты сам в нее влюбился по уши, болван! – рявкнул, не выдержав. – Опомнись, смертный грех ведь!
Тимош отшатнулся, как от удара. Застонал, стиснув ладонями виски, и выбежал, хлопнув дверью так, что едва не сорвалась с косяка.
Тут же запоздало схватился за голову и Степка:
– Господи, что я наделал?! Снова рассорился с ним, да еще как! Ой, дурень, дурень!
Если бы гетманенок натолкнулся на кого-то по пути к выходу, все могло быть по-иному… Но никто его не остановил – ни умышленно, ни случайно. И Тимош, с раскрасневшимся от ярости и стыда лицом, выскочил на холод, не зная, куда идти и что делать. Голова пылала, от клокочущей злости внутри все тряслось, сердце гулко бухало где-то совсем не в том месте, где ему полагалось быть.
«Боже, смилуйся! Сделай так, чтобы я забыл ее!» – со всей молодой страстью взмолился Тимош. Вслед за этим в голову пришла естественная мысль: пойти в церковь и помолиться. Может, святое место поможет избавиться от нечестивого искушения, прогонит гнев и даст успокоение душе… Оглядевшись по сторонам, гетманенок зашагал к ближайшему храму.
Вокруг сновал людской муравейник, слышался многоголосый гомон, скрип полозьев, конское ржанье. До слуха впечатлительного парубка доносились обрывки фраз о готовящемся большом смотре, который устроят для того, чтобы произвести должное впечатление на посланца русского царя, о том, сколько казаков от каждого полка примут в нем участие. Раньше это неподдельно заинтересовало бы Тимоша, теперь же оставило равнодушным. Добраться бы скорее до храма Божьего, успокоиться, очистить душу в святой молитве.
И внезапно…
Ноги словно вросли в снег. Не веря ушам своим, Тимош слушал пьяный разговор, обильно сдобренный крепкими словами и глумливым смехом. Сердце, только-только унявшееся, снова заколотилось с удвоенной частотой, перед глазами поплыла кровавая муть.
– А не брешешь?
– Да вот крест святой! Чаплинский ее и так и этак…
– Тихо ты! Чего орешь во всю глотку? Она ж гетманская полюбовница! Канчуков захотел? Гляди, у батьки Хмеля это быстро…
– Еще сказывают, что в скором времени он с нею обвенчается, в законные жены возьмет!
– Гы-ы-ы! В жены? А не побрезгует? Наш-то пан на ней хорошо потрудился! Надкушенный кусок-то не всякий пес слопает, а он – в жены!
С хриплым, яростным ревом Тимош бросился к говорившим эти слова, на бегу выхватывая саблю. Те, увидев полубезумное лицо гетманенка, остолбенели, затряслись.
– Псы шелудивые! Кто тут языками трепал?! А ну стоять! Ни с места! Не то лютой казни вас предадут!
Шестнадцатилетний подросток в эту минуту был по-настоящему страшен.
– Пане, не прогневайся, срочно нужна помощь твоя! – голос дежурного казака дрожал от волнения.
Генеральный писарь Выговский, трудившийся над письмом молдавскому господарю, недовольно отложил перо, повернул голову к двери:
– Что такое? Я занят! Иль не видишь?
– На бога! Беда может случиться! Большая беда. А к пану гетману с этим бежать без толку, стража не допустит, он сейчас… – казак смущенно потупился, облизал пересохшие от волнения губы. – Ну, словом, пускать к нему не велено под страхом тяжкой кары.
«Понятно… Опять со своей змеей милуется, будто хлопчик молоденький!» – раздраженно подумал Выговский.
– Так в чем беда-то? Говори толком, не тяни!
– Пан Тимош… Будто с ума сошел, упаси боже от такого несчастья! Как безумный рычал и на людей с саблей кидался, а сейчас по снегу катается, волосы на себе рвет! А уж ругань-то… Срам какой, целая толпа уже собралась! Пане, велите, что делать! Оглушить, связать? Или водой облить?! Без приказа не смеем. Гетманский сын же…
Выговский ахнул, изумленно поднял брови:
– А из-за чего все стряслось?!
– Бог знает! – развел руками казак.
– Веди, быстро! – Генеральный писарь вскочил, торопливо сорвал с крючка теплый полушубок. Задержался лишь на пару мгновений у стола, чтобы все бумаги сгрести да спрятать в ящик: эта привычка давно впиталась в плоть и кровь. – Скорее! Господи, вот не было печали…
