Хмельницкому будто выплеснули в лицо целый ушат ледяной воды. Кожу опалило не то нестерпимым жаром, не то лютым холодом. Заскрипев зубами, гетман вскочил, приблизился вплотную к шляхтичу.
– Так пан все знает?!
– Я могу лишь догадываться, что случилось с пани Еленой. Но думаю, не ошибаюсь. Ее больше нет в живых. Что же, не смею осуждать пана гетмана. Как говорят хлопы: «За что боролась, на то и напоролась». Это судьба. Она сама ее выбрала.
– И пан так спокойно об этом говорит, ничего не опасаясь?!
Брюховецкий пожал плечами:
– Думаю, пресветлый гетмане, ты уже не раз убеждался, что я не из трусливых.
– Боже мой… – Хмельницкий хрипло задышал, стиснув кулаки. – Сам не понимаю, что мешает мне кликнуть стражу и приказать отрубить пану голову!
– Мешает ум и совесть, – со вздохом произнес Брюховецкий. – Ты можешь быть суровым, даже жестоким, но ты не трус и не подлец, пане гетмане. В этом-то все и дело.
Ему очень хотелось добавить: «Вот будь на твоем месте генеральный писарь, я не рискнул бы! Поскольку пан Выговский именно трус и подлец». Но эти слова не были произнесены. Брюховецкий инстинктивно почувствовал: не стоит, это может быть той самой пресловутой соломинкой, которая ломает спину верблюду.
Богдан застонал, стиснув виски. Он сейчас ненавидел этого человека, негодовал из-за его неслыханной дерзости – и в то же время чувствовал к нему огромное, безмерное уважение. «Если бы все мои полковники были такими…» – с бессильной тоской подумал Хмельницкий.
– На бога… – Переведя дух, гетман продолжил дрожащим, почти умоляющим голосом: – Заклинаю пана сказать правду! Между вами… – Он умолк, не решаясь договорить.
– Между нами ничего не было, клянусь шляхетской честью! Не скрою, пани Елена в дороге сводила меня с ума и пробуждала страстное вожделение. Но я даже пальцем до нее не дотронулся. Ты можешь верить мне, ясновельможный гетмане, можешь не верить, но я не лгу.
– Я верю пану! – после короткой паузы тихо сказал Хмельницкий. – Но мне хотелось бы знать почему. Если пана сжигала страсть, а свидетелей не было… – Внезапно разозлившись, он почти выкрикнул: – Ручаюсь, пани Елена не возражала бы!
– Она не только не возражала бы, она открыто намекала, что сама этого хочет, – вздохнул шляхтич. – Прости, пане гетмане, что говорю о таких неприятных вещах, но это правда.
– Тогда тем более – почему?!
– Потому что это была твоя женщина. А я был у тебя в долгу. Ты обошелся со мной великодушно и благородно, так неужели я отплатил бы черной неблагодарностью? Проше пана гетмана, мне даже удивительно, что приходится объяснять столь элементарные вещи! – голос Брюховецкого зазвенел от возмущения.
Гетман внезапно улыбнулся, хоть было видно, что это далось ему с большим трудом.
– Право, такие люди возвращают мне веру в род человеческий! Благодарю за прямоту и честность. Я согласен, пусть пан возглавит охрану гетманыча. Прошу лишь об одном… – и Хмельницкий, умолкнув, многозначительно приложил палец к губам.
– Я не из болтливых! – со сдержанной строгостью произнес Брюховецкий.
Великий канцлер Оссолинский с недоумением и растерянностью смотрел на небольшой короб, обитый темным бархатом. Посреди крышки была приклеена полоса бумаги с его именем и титулом, а также припиской: «Передать в собственные руки».
– Откуда это взялось? – недовольно спросил он мажордома. – Кто принес?
– Не могу знать, проше ясновельможного пана! – виновато развел тот руками. – Оставили у черного хода, а кто и когда – одному Создателю известно. Я всех слуг спрашивал, клянутся, что ничего не видели и не слышали. А выбросить или открыть без воли ясновельможного пана не посмел… Вдруг там что-то важное!
– Полон дом слепых и глухих! – канцлер нахмурился, чувствуя, как закипает раздражение. Особенно из-за осточертевшей изжоги, которая сегодня особенно разыгралась. И еще тяжесть под ложечкой… Неужели придется сделать диету еще строже? Матка Бозка, будто мало других проблем и страданий! – Сегодня у дверей оставили какую-то коробку, завтра вывалят кучу мусора, а послезавтра средь бела дня заберутся воры, вынесут фамильное серебро – и опять никто ничего не заметит и не услышит! Право, мне нужно быть суровее, моя доброта приводит к нежелательным последствиям. Прислуга совершенно распустилась!
– Так каков будет приказ ясновельможного пана сенатора? Выбросить короб? – робко уточнил перепуганный мажордом.
– Выбросить никогда не поздно. Сначала надо хотя бы узнать, что там внутри. – И Оссолинский жестом приказал снять крышку.
– Слушаюсь, ясновельможный па… А-а-ааа! – мажордом отпрыгнул, уронив коробку и крестясь.
Голова пана Бронислава Пехоцкого, шлепнувшись в рассыпанную кучу крупной сероватой соли, уставилась мертвыми незрячими глазами на остолбеневшего канцлера.
– Матка Бозка, смилуйся и защити… – чуть слышно прошептал Оссолинский, чувствуя, как леденеет в животе. А потом внутренности будто свело судорогой, комок подкатил к горлу, и великого канцлера стошнило.
