Казаки ахнули, закрестились…
– Все – вон! Оставьте меня! – прохрипел гетман, опираясь на окровавленную саблю. Он шатался, лязгал зубами, вид у него был словно у безумца.
– Батьку! – всхлипнул Тимош, глядя на отца с ужасом и состраданием.
– Вон! – взревел Хмельницкий, прожигая сына убийственным взглядом. – Видеть тебя не могу!
Прибежавший на крики Выговский, мельком бросив взгляд на труп, торопливо перекрестился и буквально выволок Тимоша, шепча ему на ухо: «Здесь нельзя оставаться, зарубит! Надо, чтобы успокоился!»
– Что же я наделал! Батьку, прости, Христа ради! – всхлипнул гетманенок.
– Бог простит… Бог простит! – бормотал генеральный писарь. – Он милостив…
«Господи, удача-то какая! Все вышло по-моему!»
Стоял ясный, в меру холодный день.
Колокольный звон, смешанный с пронзительным ревом труб, грохотом барабанов и ликующим людским гомоном, плыл над Белой Церковью. Конные сотни в строгом порядке проходили по главной площади, радуя глаз безукоризненным видом, исправностью амуниции и сбруи. Стук многих тысяч копыт, скрип обозных и пушечных колес, блеск наконечников копий, прапоры, реющие над головами, – все это пробуждало древние инстинкты, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, а глаза – загораться.
– Сила… Господи, сила-то какая! – восторженно твердили горожане.
– Полтавский полк! За ним – Черниговский! А следом – Гадячский! – подсказывал посланнику московского царя генеральный писарь.
Дьяк Бескудников одобрительно кивал, подмечая: и впрямь не врал самозваный гетман, великая силища собрана под его булавой! Вон, конца-краю конникам не видно. А у него же еще и пешие воины есть, и пушек изрядно… Так и нужно будет доложить в Москву.
– Ну как, дьяче, убедился? – вежливо, но с различимой натугой в голосе спросил Богдан. – Вот оно – войско мое! Повергшее в прах гордых панов польских! Много людей? Хороши ли?
– Много! – кивнул Бескудников. – И сами виду отменного, и кони добрые. Вижу, постарался ты изрядно, о том государю в точности отпишу… А где же сын твой, отчего зрелищем этим не любуется? Аль захворал?
– Захворал! – кивнул гетман, окаменев лицом. – И тяжко.
– Вот горе-то… Бог даст, выздоровеет. Я о том обязательно помолюсь.
– Благодарствую, дьяче.
Бескудникову очень хотелось спросить, что же произошло меж гетманом и женой его (точнее, полюбовницей), по какой причине отправил ее в монастырь и не отправка ли эта стала причиною недуга гетманского сына. Но хватило ума промолчать. Во-первых, все-таки посланец государя, а не баба любопытная. Во-вторых, еще обидится, в гнев впадет… Лучше не рисковать попусту.
Такими же мыслями был охвачен Степка, стоявший немного поодаль. Новика терзали угрызения совести: сдержался бы тогда, промолчал – глядишь, сын гетманский не впал бы в ярость, не выскочил бы из покоев, словно безумный… Господи, да что стряслось-то потом?! Чует сердце, ничего хорошего… Вон какое лицо у гетмана, словно в собственную могилу глядит.
Генеральному писарю удалось сделать почти невозможное: сохранить происшествие в тайне. Кроме него самого, гетмана, Тимоша и стражи, что стояла у дверей гетманской опочивальни, больше никто ничего не узнал.
Прежде всего Выговский приказал двум казакам отвести рыдающего гетманенка в его покои, запереться изнутри и глаз не спускать, следя, чтобы не сотворил с собой чего худого.
– Успокойте его, воды дайте… или горилки. Будет буйствовать или рваться наружу – свяжите, заткните рот! Это приказ! – топнул, увидев растерянность в глазах стражей. – Я отвечаю. И никому ни полслова о том, что здесь видели, а то в два счета голов лишитесь! Поняли?!
Затем велел оставшимся (их тоже было двое) неотлучно находиться у дверей, никого не впускать и быть готовыми войти по первому его зову.
– Так пан гетман-то приказал никому не входить… – растерянно промолвил казак.
– Я за все в ответе! Гетман пока не в себе, сам не понимает, что говорит. Ну, с богом! – перекрестившись, генеральный писарь распахнул дверь и быстро переступил порог. До перепуганных казаков донесся яростный рык Хмельницкого, после чего дверь захлопнулась… Как ни напрягала слух стража, различала лишь обрывки фраз. Сначала разговор шел на повышенных тонах, потом все стихло… Казакам почудился даже горький плач, но они решили, что померещилось.
А через какое-то время Выговский выглянул наружу:
– Заходите, быстро! Надо управиться поскорее, пока не окоченела…
Тело покойницы, подогнув ноги к животу, спрятали в большой сундук, из которого вынули постельное белье. Сверху положили свернутый окровавленный ковер. Кое-как утрамбовали, прикрыли крышкой, крепко обвязали веревкой.
Пыхтя от натуги, снесли вниз, погрузили в возок, подогнанный к самым дверям. Кучеру велели удалиться, его место занял один из казаков. На все недоуменные вопросы отвечали одной-единственной фразой: «Воля пана гетмана!»
Затем генеральный писарь вывел бледную, трясущуюся Дануську в наспех накинутой куньей шубе (первый подарок госпожи, начавшей выполнять свое обещание – озолотить верную камеристку). Ее усадили в возок, рядом с сундуком. Второй казак сел туда же.
