— Вот и надо сделать так, чтоб остались. От кона, уряженного новью стольной, должен быть разумный прок. Иначе отрекутся селяне от очагов.
— А что надо нам? От хлеба, думаю, отрывать не станут? — Светояр вслушивался в звуки, разом изменившие жизнь местечка. — Это в Киеве придумали?
— Нам до такого не домыслить… — ответил брату Щек. — Плохо, что чужаки они. Мы чужакам — не свои.
— И ведь нагрянули к полным закромам… Как бы тебе меч на соху не сменили!
Щек уже успел подумать над этим. Исполненный напряжения, встал, широко расставив ноги, и молчал, слушая размышления брата.
— Ребятня в поселке росла, вливалась в дружину. Из теремков их дети вертались назад, в поселок. Пришлых також принимали, по сноровке ценя. А теперь как все обернется? — Светояр был задумчив, но внутренне относился к переменам с явным безразличием.
Подошла Стреша, вечерами всегда следившая за обоими.
— Страшно мне… Сейчас поднимутся киевляне — как бы не обидели кого! — проговорила девушка. Братья замолчали, потом Светояр сказал ей:
— Иди, не бойся. Будь с Длесей.
— Я посижу немного с вами, — коротко ответила она.
— Что там с домом? — спросил у Щека брат.
— Готов, только…
— Что, Щек? — вздохнула тревожно Стреша.
— Зельный сказал, что с ним будет жить гридьба, и место в доме он выделяет лишь мне и Длесе.
— Ой, как же так?! — девушка заломила руки. Светояр встал и пошел в повалушу за перегородку, сказав:
— Сегодня спать буду здесь. Стреша, пойдешь к маме и Козичу. Щек, хорошо бы на ночь всех туда, и Сыза тож. А ты тут под дверями со мной…
Так и сделали. Светояра недоброе предчувствие не обмануло. Ладные киевские дружинники устроили с поречными бабами в повалуше вертеп. Братья, освещенные красноватым бликом мерцавших светильников, всю ночь не спали, слушали вопли и стоны, вздыхали, на всякий случай, смиренно таясь на своих местах.
С утра доделывали новую избу, а Светояр с оставшимися поречными дружинниками обустраивался в малом теремке — просторном одноэтажном помещении — среди десятка беременных баб, дюжины голозадых дитять и шайки внимательных старух разных возрастов.
— Как Хорсушка тут жил? — вслух спрашивал сам себя Синюшка.
— Хорсушка тут со своей каргой готовился к татьбе. Чего ж ему было не потерпеть?.. — рассудил Усь. — Печку оставим ребятишкам, а сами здесь обоснуемся, у входа. Несите из одрины тулупы…
Успокоили бабушек и начали шумную возню с городьбой. Вернувшиеся из одрины Синюшка со Светояром объявили, что дверь открыта и, кроме драных зипунов, ничего там нет.
— Может, поселяне? — отнесся к Усю Светояр.
— Нет, сынок, поселяне эдакого не содеют. То — знамо, кто… Все соберут теперь… Синюшка, дуй за конями! Сколько нас? Пятеро?.. Бери шесть и веди к себе в поселок! Светояр, помоги ему!
Молодцы выбежали. В один хлоп с ними вошел Козич.
— Нас выгнали из моей хоронушки! — чуть не плакал он.
— Оставался бы в Константинополе своем! А теперича бегай, аки пес!.. Чего пустой приперся?! Айда за колонтарями!
Усь, Пир, Ижна и Козич — четверо пожилых лет мужиков — поспешили в большой теремок. Войдя, старались держаться спокойно. Пришлые дружинники молодых лет перебирали груду железа: мечи, кольчуги.
— Мы, ребятушки, за своим железом пришли, — сказал им Усь.
— Ты же, батя, в броне?
— Они не в броне, — Усь указал на спутников.
— Вам не все равно? Это ведь наше железо… — подошел поближе Ижна.
— Было ваше — стало наше! — воскликнул кто-то из пришлых, и грохнул смех молодчиков.
— Когда-то я сам так смеялся, ребятки, но не над седыми мужами! — побелел лицом Усь.
— Хорошо, батя, нам лишнего не надо! — Наглый кметек выбрал три самые худые кольчужки и бросил к ногам Уся. Мужик вскипел, перешагнул через брошенное железо, тараща ошалелые глаза на шустрого молодца, сгреб со скамьи в охапку тяжеленные колонтари и предложил тихо-тихо:
— Поднимешь столько же — и свой отдам!
Молодец промолчал, прикидывая. Спутники помогли Усю и отправились было к себе.
— Батя, я подниму, хочешь посмотреть?
— Неча мне смотреть! Я и тебя не вижу! Сдался ты мне! Не тот случай ноне, чтобы на татей пялиться! — не оборачиваясь, проскрипел Усь, выходя. Спутники пропустили его к выходу первым.
Приволокли железо, одели которое получше и стали думать, что ж дальше? В это время дверь открылась, и вошли двое из киевлян.
— Там, муже, тебя на улицу зовут! — Усь, не раздумывая, быстро вышел. За ним остальные.
Возле порога стоял огромный мужичина — не юноша, но заметно младше Уся.
— Хочешь, подниму столько же? — повторил прежний вопрос киевлянин.
— Поднимай свое, мое тягать неча! — ответствовал Усь.
— А где тут твое, ха-ха-ха! — рассмеялся велетень.
— Здесь все мое! Твово тут пока нету! Твое, мож, в Киеве?
Воины потянулись к мечам.
— В Киеве мое, и тут мое!
— Много набрал, паршивый пес, щас вспорю — опорожнишься тут же и засмердишь поганым нутром!
Киевлянин выдернул меч из ножен и вытянул его в лицо Усю. Усь сделал шаг назад.
— Ижна, дай шишак!
Тот, посмеиваясь над высоченным киевлянином, подал колпак.
Народ собрался и обступил велетней. Ярик и Птарь, подойдя к мужикам, сдавленно пожелали:
— Дядя Усь, вдарь ему!