— Идете, нет ли? — по-отечески шипел в яму с той стороны Ижна. Из хода Светояр вынес на руках Стрешу. Она, обхватив его шею, молчала.
Тихо-тихо, не садясь верхом, люди уходили в ночь. Кто-то из поселян испугался и захотел вернуться.
— Стой! — приказал ему Светояр. — Вернешься позже, когда отойдем подале!
Ижна довольно крякнул.
Вскорости, отпустив возвращенца, беглецы сели на коней и поскакали в ночь. Животные по ночной степи шли легко, и вершники их сдерживали, чтобы не переломали ноги и не побили наездников. Позади шарахались две самые кургузые лошаденки без всадников, пытаясь понять, что происходит, но крепкие узы не оставляли им выбора.
— Сыз, ты-то доедешь? — всматриваясь в черноту ночи напротив Сыза, язвил Козич.
— Что ж не доехать-то? Не пехом же маюсь, поди!
— Спал бы возле печки, старик.
— У-ху-ху, а-ха-ха, сам то не старик? Вон харя какая жухлая!
Козич, услыхав такое, замолчал, нахохлился и отправился искать Светояра, бывшего только что где-то рядом.
— О! Светояр, дай мне меч. Сейчас я его лупцану по тыковке плешивой!
— Куда, титя, коника дрянью не зачупкай, дерьмопрят греческий! — прокричал сзади на редкость боевым голосом Сыз, не боясь уже далекого Поречного.
Козич и вовсе запричитал:
— Светояр, о-о!.. Дайте кто-нибудь меч! Где мое оружие?! Почему у всех есть, а у меня нет?!
Беглецы разразились дружным смехом…
Потушив пожар, обнаружили киевляне дерзкий побег. Щек легко отговорился — мол, хозяева свое убежище знают! Как новопереселенцу, ему не могли не поверить. Он стал готовить дружину к объезду земли. Для начала — к Ходуниному двору и назад: в другую сторону от беглецов…
Утром Щек зашел в дом. Гульна все уже знала. Племянник подошел к ней, ошеломленной и бессильно злившейся на Светояра. сел рядом, по обыкновению взором уткнулся в пол.
— Гульна, я с тобой… Мы с Длесей с тобой навсегда…
Ярик и Птарь были возле разбитой неожиданной бедой мамы. Она притянула их головы к своему большому телу. Старалась держать крепко, но руки не слушались — дрожали и висли. Ярик, чуть погодя, отстранился, и к ней сочувственно и низко, обхватив руками свою кудлатую голову, припал Щек.
— Щекушка, золотко наше…
Подошла брюхатая Длеся, также села подле и взяла женскую руку.
— Меня мама назвала Длесей… Думала, что я буду подле нее — как самая младшая — дольше всех… Но доля не так порешила. Буду подле тебя.
— Нет, ягодка! Мы, бабы, бываем только подле мужиков… Крутимся меж них, когда от нас надобность… Ихней нужой и живем… Молча надеемся на удачу ихнюю, молча плачем, коль надежда наша тщетою оборачивается…
— Брось, Гульна! Мужик— он тож в жизни лист летучий! Кажен бог сильней его! Всякая тяга земная и небесная влечет его, влачит, гноит, не жалуя ничем… Я от тебя лишь слова хорошего жду, совета, а делом уж сам завсегда расстараюсь!.. Беда грядет, и мы попомним еще не единый раз тех, кто ее миновал сегодня!
— Храни тебя боги для всех нас! Для ребенка твоего… — Она взглянула на задумчивую Длесю. — У меня вот еще сыны…
За дверями затявкал матереющий выжлец. Гульна встала, вышла на улицу… Не останавливаясь, могла бы уйти за старшеньким своим и пешком, если б знала, куда… Но ей оставалось лишь грезить теплом яркой памяти, обожать исчезнувший внезапно образ и беспрестанно надеяться хотя бы разок услышать родной до боли голос, увидеть светлый с детства лик…
Благодатна мерянская земля — тиха и торжественна… Однообразный ландшафт сей территории подчиняет своему молчаливому могуществу буквально все — рожденное в этой колыбели или несомое сюда извне. Долгие дожди и сейчас многодневны и нудны, но никогда не приносили они страшных наводнений. Ветер, живущий в грандиозном естественном заповеднике, гасит свою буйную силу, утыкаясь в заслоны чащоб, и струится далее смиренным шелестом меж вековых дерев, напевая зверью и пернатым мелодии покоя. Солнышко, жалящее сверху, напрасно расходует свою энергию на равнодушные к нему маковки угрюмых колючих елей. В необозримом пространстве древесно-кустарникового мира дремала и дремлет благодатная, прохладная сырость, влажным облаком все и вся уравновешивая, успокаивая, узаконивая…
Зимний мороз со своей вечной спутницей вьюгой, как бы ни были безжалостно строги и предательски коварны, никогда не могли проморозить, простудить, изнеможить толщу суглинистой почвы. Всегда она весной, обманув невзгоды северного климата, рожала кудрявую, сочную, целебно-благодетельную зелень. Здешняя земля питает и поит жизнь, определяя ритм существующего тут мира животных и человека.