Танни вздохнул, тщательнейшим образом сложил листок и ногтем большого пальца проутюжил на нем две аккуратные стрелки. Возможно, это наихудшее письмо, какое получала бедная женщина, а потому пускай, черт возьми, оно будет хотя бы надлежащим образом сложено, ведь она этого достойна. Письмо он сунул под мундир рядом с таким же, адресованным госпоже Клайг, отхлебнул из фляжки Желтка, обмакнул перо в чернильницу и приступил к следующему:
— Капрал Танни!
К нему петушиной походкой — что-то среднее между сутенером и лакеем — подступал Желток. Башмаки в густой корке грязи, заляпанный мундир наполовину расстегнут, открывая потную грудь, опаленное солнцем лицо в пятнах трехдневной щетины, на плече вместо копья — плохонький заступ. Короче говоря, вид как у заправского служаки армии его августейшего величества. Остановился он невдалеке от гамака капрала, поглядывая на разложенные бумаги.
— Отрабатываете долги, которые за вами числились?
— Так уж выходит, юноша, что долги эти за мной все еще числятся.
Танни всерьез сомневался, что Желток умеет читать, но на всякий случай прикрыл неоконченное письмо бумажным листом. А то вдруг ненароком всплывет, чем он занимается. Так можно и репутацию подорвать.
— Все ли в порядке?
— В большой степени в порядке, — ответил Желток, опуская заступ.
Под напуской бравадой проглядывала печаль.
— Выполняли задание полковника о частичном захоронении.
— А, ну да.
Танни вставил пробочку в чернильницу. Скольких он в свое время перехоронил, сложно и припомнить; в ранг желанных обязанностей это у него никогда не входило.
— После битвы всегда непременно следует уборка. Многое приходится приводить в порядок, и здесь, и дома. Иной раз годы уходят, чтобы вычистить то, что замусорили за два или три дня.
Он вытер перо кусочком тряпицы.
— А иной раз и вовсе не удается.
— Тогда зачем вообще все это? — спросил Желток, глядя поверх залитого солнцем ячменя на гряду мутно-лиловых холмов вдали. — В смысле, мусорить? Ведь столько сил потрачено, столько людей полегло, а чего мы добились?
Танни почесал в затылке. Желтка за философа он никогда не держал, но, как видно, у каждого бывают моменты задумчивости.
— Видишь ли, войны, судя по моему опыту, редко что меняют. Чуток здесь, немножко там, но в целом должны существовать какие-то более приемлемые способы улаживать разногласия.
Он задумчиво помолчал.
— Короли, знать, всякие там Закрытые советы и иже с ними — я не понимаю, что их так упорно тянет к войнам, учитывая, какие уроки преподает история и какая бездна свидетельств против них вопиет. Война — чертовски неудобная работа, причем за ничтожно малое вознаграждение, а самая тяжелая доля выпадает солдату.
— Зачем тогда им вообще быть, этим самым солдатом?
Танни не сразу нашелся что ответить. Пожал плечами:
— Ну как. Лучшее призвание на свете.
По тракту неторопливо вели лошадей; стучали по земле копыта, похлестывали пышные хвосты, сонно брели рядом солдаты. Один отделился и направился в их сторону, жуя по дороге яблоко. Сержант Форест, причем с улыбкой шире плеч.
— Эт ч-черт, — пробурчал под нос Танни, проворно сгребая улики и пряча под щит, внизу под гамаком.
— Чего это? — прошептал Желток.
— А того, что когда первый сержант Форест вот так улыбается, хороших новостей не жди, как пить дать.
— Так когда же их ждать?
А ведь действительно, вопрос не праздный.
