— Остался на ферме. Приглядывает за моими братом и сестрой.
— Давненько его не видал.
— А он давно не выбирался в город. Говорит, кости ломит в седле.
— Старость не радость. Никто из нас не молодеет. Увидишь его, передай, что я скучаю.
— Если бы он был сейчас здесь, то осушил бы твою бутылку в один глоток, и ты проклял бы его имя.
— Да запросто, — вздохнул Вист. — Так обычно и бывает с теми, по ком скучаешь.
В это время Лэмб форсировал вброд людской поток, запрудивший улицу. Его седые патлы возвышались над толпой, несмотря на привычную сутулость. И выглядел он куда более жалким, чем всегда.
— Сколько тебе дали? — спросила Шай, спрыгивая с фургона.
Лэмб вздрогнул, поскольку знал, что будет дальше.
— Двадцать семь… — Его рокочущий голос дрогнул на последнем слове, превращая высказывание в вопрос. Будто на самом деле он хотел спросить: «Меня сильно нажухали?»
Шай покачала головой и, надавив языком на щеку, показала ему, что он в шаге от того, чтобы полностью обгадиться.
— Ты — самый трусливый трус, Лэмб! — Она стукнула кулаком по мешку, поднимая облако пыли. — Я два дня перлась сюда не для того, чтобы отдать все задаром!
Он передернулся еще сильнее, скривив обрамленное седой бородой лицо — переплетение застарелых шрамов и морщин, обветренных и покрытых дорожной пылью.
— Я не умею торговаться, Шай, ты же знаешь…
— Напомни, будь добр, что ты умеешь? — бросила она через плечо, уже шагая в лавку Клэя. Дала пробежать мимо стаду пятнистых, отчаянно «мекающих» коз и пошла дальше. — Ну, разве что мешки таскать…
— Это уже что-то, правда? — пробормотал Лэмб.
В лавке толклось еще больше людей, чем на улице. Здесь пахло пряностями, свежераспиленными досками и потными телами. Шай пришлось протиснуться между приказчиком и черномазым южанином, балаболившем на наречии, которое она слышала впервые, потом обогнула ряд стиральных досок, свисавших с низких стропил, зацепив их случайно локтем, и наконец мимо угрюмого духолюда, из чьих рыжих волос торчали ветки с остатками пожухлой листвы. Все эти люди стремились на запад, мечтали разбогатеть, но горе тому, кто попытался бы встать между Шай и ее прибылью.
— Клэй! — выкрикнула она. Шепотом здесь ничего не достигнешь. — Клэй!
Торговец, взвешивавший муку на весах высотой в человеческий рост, нахмурился.
— Шай Соут в Сквордиле! Не самый удачный у меня сегодня денек…
— Оглядись по сторонам. Вокруг полным полно болванов, которых тебе еще предстоит обсчитать! — На последнее, довольно громко произнесенное слово, обернулось несколько голов.
— Никто никого не обманывает. — Клэй уперся здоровенными кулаками в бока.
— Возможно. Но мне надо поболтать с тобой наедине.
— Шай, мы с твоим отцом сошлись на двадцати семи…
— Ты прекрасно знаешь — он мне не отец. И прекрасно знаешь — хрена лысого сделка состоится, пока я не соглашусь.
Приподняв бровь, Клэй глянул на Лэмба, но северянин смотрел под ноги, тихонечко смещаясь в сторону, будто норовил скрыться с глаз. Несмотря на могучее сложение, Лэмб слабовольно отводил глаза, лишь стоило кому-то глянуть в его сторону. Он отличался мягким нравом и не чурался тяжелой работы, честно заменял Питу и Ро отца, да и Шай тоже, когда она это позволяла. В общем-то неплохой человек, но, черт побери, он был самым трусливым трусом.
Шай стыдилась за него и стыдилась из-за него, а потому злилась.
Она ткнула пальцем в лицо Клэя, словно обнаженным кинжалом, который она, не задумываясь, пустила бы в ход.
— Сквордил — это не тот город, где так ведут дела! Прошлым летом я получила двадцать восемь, а тогда у тебя не было и четверти нынешних покупателей. Я хочу тридцать восемь!
— Что? — Клэй возмутился громче, чем она предполагала. — У тебя золотое зерно, да?
— Да! Наилучшего качества. Намолоченное моими собственными руками, сбитыми до кровавых волдырей.
— И моими, — пробурчал Лэмб.
— Засохни! — отрезала Шай. — Я требую тридцать восемь и не уступлю ни монетки!
— Вот только не надо меня пугать! — Жирное лицо Клэя сморщилось от гнева. — Только из любви к твоей матери я могу дать двадцать девять.
— Ты никогда никого не любил, кроме своего кошелька. Если ты предложишь меньше тридцати восьми, то устроюсь рядом с твоей лавкой и начну торговать дешевле, чем ты можешь себе позволить.
Клэй не сомневался, что Шай исполнит угрозу, даже себе в убыток. Как говорится, никогда не угрожай другому, если хотя бы наполовину не уверен, что в силах выполнить обещанное.
— Тридцать один, — предложил он.
— Тридцать пять.
— Ты отнимаешь время у всех этих добрых людей, самовлюбленная сука.
Или она просто подсказывала этим хорошим людям, насколько их дурят в этой лавке. И рано или поздно до них дойдет.
— Это отбросы общества, и я буду их задерживать хоть до пришествия Иувина из земель мертвых, а это значит — тридцать пять.
— Тридцать два.
— Тридцать пять.
— Тридцать три, и, уходя, можешь дотла сжечь мою лавку!
— Не искушай меня, толстяк. Тридцать три, и добавь еще пару заступов поновее и немного корма для моих волов. Они жрут почти столько же, сколько и ты.
Шай плюнула на ладонь и протянула ее лавочнику.
