Глядя ему в лицо, Трясучка медленно кивнул.
— Значит, вот как выглядит Девять Смертей.
— Надеюсь, ты не разочарован?
— Нет. Ничуть. Рад, что наконец-то увидел твое лицо.
Логен уставился в землю. С чего бы начать? Куда деть руки? Какое выражение придать лицу? Какие слова прозвучат лучше? Ему хотелось все, до мельчайших деталей, сделать правильно.
— Времена тогда были тяжелые, — произнес он.
— Тяжелее, чем сейчас?
Логен пожевал губу.
— Может, и нет.
— Сдается мне, времена тяжелы всегда, — процедил Трясучка, — так что это не оправдывает то дерьмо, что ты творил.
— Ты прав. Моим поступкам нет оправданий. Я не горжусь тем, что совершил. Не знаю, что еще я могу сказать. Разве только выразить надежду, что ты сумеешь справиться со старой обидой, и прошлое не помешает нам сражаться бок о бок.
— Скажу прямо, — придушенным голосом ответил Трясучка; казалось, он сдерживает не то крик, не то плач, а может, и то и другое одновременно. — Мне тяжело взять и выбросить это из головы. Ты убил моего брата, хотя обещал пощадить. Ты отрезал ему руки и ноги, а голову прибил к штандарту Бетода.
Рука с ножом дрожала, костяшки пальцев побелели. Ему явно хотелось ударить Логена в лицо, и он едва сдерживался. Логен его не винил. Ничуть.
— Отец после его гибели стал сам не свой. Как будто внутри что-то умерло. Долгие годы я мечтал убить тебя, Девять Смертей.
Логен медленно кивнул:
— Ну, в этом ты не одинок.
Он видел холодные взгляды за пляшущими языками пламени, затененные сумерками сдвинутые брови, угрюмые лица, подсвеченные бликами костра. Поразительно — он никого здесь не знает, а люди или до смерти его боятся, или вынашивают в отношении него планы мести. Сколько здесь страха, сколько ненависти… Хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать тех людей, что рады его появлению. Даже той руки, где одного пальца не хватает. И это его соратники, с ними ему идти в бой…
Ищейка прав. Некоторые раны лучше не трогать. Логен встал и двинулся к краю костра, где разговор тек непринужденнее. По спине бежали мурашки. Само собой, Трясучке до смерти хотелось сейчас его убить. Чему удивляться?
Надо смотреть правде в глаза: словами сделанного не исправить.
Мягко говоря, на бойне воняло.
«Оказывается, сотни живых свиней пахнут вовсе не так чудно, как можно было ожидать».
Ноги липли к склизкому полу, а вокруг отчаянно визжали и хрюкали свиньи. Они толкались и елозили в загонах, будто чуя забойщика с ножом. Впрочем, как верно заметил Морроу, Глокту было не так-то легко смутить визгом, видом острой стали и — раз уж на то пошло — дурным запахом.
«В конце концов я, фигурально выражаясь, работаю по колено в дерьме. Отчего бы не влезть в него и в прямом смысле?»
Скользкий пол, однако, был в диковинку и не позволял расслабиться. Ноги Глокты горели от боли, и сам он хромал не спеша, потихоньку.
«Не хватало навернуться и вымазаться в поросячьем навозе. Плакал тогда мой образ беспощадного и ужасного человека».
Он увидел Морроу, стоявшего у одного из загонов, облокотившись на оградку.
«Ни дать ни взять фермер любуется образцовым стадом».
Глокта, пыхтя и обливаясь потом, скользя по унавоженному полу, приблизился к секретарю верховного судьи.
— Должен признать, Морроу, вы умеете заставить девушку почувствовать себя особенной.
Секретарь Маровии — маленький человечек с круглым лицом и в очках — улыбнулся.
