Трясучка был озлоблен, и злоба его была не из тех, что проходят со временем. Такой гнев не излечишь добрым делом или спасением жизни. Мало какие раны заживают, а есть и такие, которые с каждым днем ноют сильней и сильней.
— Не беспокойся о нем. — Ищейка будто прочел мысли Логена. — С ним все в порядке. Лучше о гурках печалься. Да мало ли о чем еще.
— Угу, — согласился Молчун.
Логен соглашаться не спешил. Самые страшные враги — ближайшие соседи, так всегда говорил отец. Прежде Логен убил бы ублюдка на месте и тем избавил себя от проблем. Но теперь он старался исправиться и стать лучше. Старался изо всех сил.
— Клянусь мертвыми, кто бы мог об этом подумать, — произнес Ищейка. — Мы идем бить смуглых людей, сражаться на стороне Союза. Как мы до этого докатились?! Нам здесь не место.
Логен сделал глубокий вдох, подождал, пока Трясучка отойдет подальше.
— Свирепый впрягся за нас. Если бы не он, мы бы не справились с Бетодом. За нами должок. Сразимся последний раз.
— А ты не замечал, что каждый бой тащит за собой следующий? Всегда находится еще одна последняя схватка.
— Угу, — согласился Молчун.
— Только не сейчас. Этот бой — точно последний.
— Вот как? И что потом?
— Вернемся на Север, я думаю. — Логен пожал плечами. — И будет нам мир.
— Мир? — буркнул Ищейка. — Вот так просто? Что ты с ним будешь делать, с миром?
— Ну… Думаю… выращивать будем что-нибудь, например.
— Выращивать? Гребаные мертвые! Да что ты, я… да хоть кто-то из наших знает о том, как что выращивать? Что мы умеем вообще, кроме как убивать?
Логен зябко передернул плечами.
— Надо же на что-то надеяться. Люди способны учиться.
— Способны ли? Чем больше убиваешь, тем лучше у тебя это получается. Чем лучше получается убивать, тем меньше проку от тебя во всем остальном. Мы потому и прожили так долго, что лучше нас в убийстве никого нет.
— Мрачный ты какой, Ищейка.
— Много лет как. Зато ты больно радостный, и мне это не по нраву. Надежда нам не к лицу, Логен. Ответь: ты хоть кому-нибудь в жизни не причинил боли? Что в твоей жизни не обернулось в грязь?
Логен задумался. Его жена и дети, отец и народ — все вернулось в грязь. Форли, Тридуба и Тул… добрые люди — и все мертвы. Кто-то пал от его руки, кто-то — по вине его небрежения, гордыни и глупости. Он видел перед мысленным взором их лица, и все они были печальны. Да разве бывают мертвые счастливы? И это если оглядываться на бредущую за спиной мрачную армию, армию призраков. Изрубленных и окровавленных. Всех, кого он убил: Шама Бессердечный, с распоротым брюхом и вывалившимися потрохами; Черноногий, с перебитыми ногами и обгорелыми руками; ублюдок Финниус, без одной ноги и с пробитой грудью. Впереди всех стоял Бетод с размозженным о камень хмурым лицом. Из-за его спины выглядывал паренек Круммоха. Целое море убитых. Логен крепко зажмурился, а когда снова открыл глаза, мертвые никуда не делись. Они по-прежнему маячили перед мысленным взором.
Ответить было нечем.
— Так и думал, — сказал Ищейка. — Не ты ли мне говорил: надо смотреть правде в глаза? Вот и смотри.
Он пошел дальше по дороге, освещаемой холодными звездами. Молчун еще некоторое время брел рядом с Логеном, потом пожал плечами и ушел вслед за Ищейкой, унося с собой факел.
— Человек может измениться, — прошептал Логен, обращаясь то ли к Ищейке, то ли к себе, то ли к бледным трупам, что маячили во мраке. Вокруг было много людей, и все же он оставался один. — Может.
Солнце опускалось за горизонт, и с моря полз осенний туман, превращая искалеченную Адую в город-призрак. В сотне шагов очертания домов уже размывались, в двух сотнях выглядели бесплотными.
«Хорошая погодка для дурного дела. А дел впереди немало».
Не гремели взрывы, гуркхульские катапульты умолкли.
«Хоть на какое-то время, и то хорошо. Адуя уже почти у них в руках, так зачем сжигать собственный город?»
Тут, вдали от боя, в крайней восточной части Адуи было тихо, время словно замерло.
«Словно и не было никаких гурков».
Поэтому, когда во мраке раздались тяжелые шаги — судя по звуку, хорошо вооруженных людей, — Глокта нервно вздрогнул и как можно плотнее вжался в живую изгородь у дороги. Во мгле замаячил смутный огонек, затем проступили очертания фигуры: человек беспечно держал одну руку на эфесе шпаги, а сам шел развязно, что говорило о непростительной самоуверенности. Из головы у него торчало нечто длинное, что колыхалось в такт шагам.
Глокта внимательно вглядывался во мрак.
— Коска?
— Он самый! — рассмеялся стириец. Он щеголял кожаной шляпой с нелепым высоким плюмажем. — Я тут гардероб обновил, — сказал наемник, щелкнув по перу пальцем. — Или правильнее было бы сказать, что это вы мне его обновили, наставник?
— Заметно. — Глокта окинул взглядом и перо на шляпе, и вычурную гарду-корзину на шпаге. — Мы вроде бы договорились соблюдать конспирацию.
