На лице Мофиса не отразилось ничего. Словно речь шла не о целом состоянии, а о какой-то мелочи. Он откинул тяжелый верхний переплет здоровенного гроссбуха, лежавшего на столе. Лизнул палец и начал перелистывать с тихим шелестом страницы. При виде этого удовлетворение захлестнуло Морвира, растекшись теплыми волнами от живота по рукам и ногам, и только усилием воли он сумел удержаться от победного возгласа. Ограничился самодовольной улыбкой.
— Барыши, которые принесла мне последняя поездка в Сипани. Осприанские вина всегда в цене, даже в эти непостоянные времена. Не все приверженцы трезвости, как мы с вами, господин Мофис, и это радует!
— Конечно. — Банкир, перевернув еще несколько страниц, снова облизнул палец.
— Пять тысяч двести одиннадцать, — сказал клерк.
Мофис быстро вскинул взгляд.
— Пытаетесь что-то выгадать?
— Я? — Морвир фальшиво рассмеялся. — Чертов Душка, вечно обсчитается! Клянусь, у него ни малейшего чутья на цифры!
Мофис принялся царапать пером по бумаге. Быстро, педантично, без всяких эмоций составил расписку. Клерк торопливо промокнул запись и передал ее вместе с пустым сейфом Морвиру.
— Расписка на всю сумму от имени банкирского дома Валинта и Балка, — сказал Мофис. — Подлежит погашению в любом почтенном коммерческом учреждении Стирии.
— Мне нужно где-то подписаться? — спросил с надеждой Морвир, берясь за ручку во внутреннем кармане, которая служила еще и трубкой для выдувания спрятанной внутри иглы, содержавшей смертельную дозу…
— Нет.
— Отлично. — Морвир, складывая расписку и пряча ее в карман так, чтобы не задеть смертоносное острие спрятанного там скальпеля, улыбнулся. — Это лучше, чем золото, и намного легче. Что ж, в таком случае я удаляюсь. Иметь с вами дело — истинное удовольствие. — Он снова протянул банкиру руку, блеснув отравленным кольцом. Попытка — не пытка.
Мофис не шелохнулся.
— С вами тоже.
То было любимое место Бенны в Вестпорте. Сюда он приводил ее по два раза в неделю, когда им случалось бывать в этом городе. Грот из зеркал, хрусталя, полированного дерева, блестящего мрамора. Храм, посвященный богу ухода за мужской внешностью. Верховный жрец его, цирюльник в ярком фартуке, маленький и тощий, стоял посреди комнаты лицом к двери, словно дожидаясь их прихода.
— Сударыня! Какая радость видеть вас снова! — Он захлопал глазами. — Вы нынче без мужа?
— Брата. — Монца сглотнула вставший в горле комок. — Да, он… не придет больше. Сегодня у меня для вас задача потруднее…
Порог переступил Трясучка, таращась по сторонам испуганно, как овца в загоне. Цирюльник не дал Монце договорить:
— Думаю, я понял, в чем дело, — и проворно обошел вокруг северянина. — Чу́дно, чу́дно. Снимаем все?
— Что? — хмуро спросил Трясучка.
— Все, — сказала Монца, беря цирюльника за локоть и вкладывая ему в руку четвертак. — Только действуйте осторожно. Боюсь, он не привык к этому и может испугаться. — Она вдруг сообразила, что говорит о северянине, как о лошади. Потому, возможно, что начала ему доверять?..
— Конечно.
Цирюльник повернулся к Трясучке и тихо охнул. Тот успел уже снять новую рубаху и расстегивал, светясь белым мускулистым телом, пояс.
— Дурачок, мы про волосы, — сказала Монца, — не про одежду.
— А. Я и подумал, что странно как-то… но у южан свои обычаи.
Он принялся натягивать рубаху обратно. По груди его от плеча тянулся розовый, кривой шрам. В былые времена Монца сочла бы это уродством, но теперь ее мнение о шрамах изменилось. Как и о многом другом.
Трясучка опустился в кресло.
— Всю жизнь проходил с этими волосами.
— Считайте, от их душных объятий вы уже избавлены. Голову вперед, пожалуйста. — Цирюльник взмахнул ножницами.
Трясучка в мгновение ока скатился с кресла.
— Ты думаешь, я подпущу к себе человека с чем-то острым, которого знать не знаю?
— Протестую! Я приводил в порядок головы самых утонченных вельмож Вестпорта!
— Ты… — Монца схватила попятившегося цирюльника за плечо. — Заткнись и стриги. — Сунула в карман его фартука еще четвертак, вперила взгляд в Трясучку. — А ты — заткнись и сиди смирно.
Северянин с опаской снова взгромоздился в кресло и вцепился в подлокотники с такой силой, что на руках вздулись жилы.
— Глаз с тебя не спущу, — прорычал цирюльнику.
Тот испустил долгий вздох, поджал губы и приступил к работе.
Монца, прислушиваясь к щелканью ножниц, прогуливалась по комнате. Остановилась возле полки с разноцветными бутылочками, перенюхала, вынимая пробки, все душистые масла. Мельком глянула на себя в зеркало. Жесткое лицо, однако. Худее, тоньше и резче, чем было прежде. Глаза запавшие — от грызущей боли в ногах, от грызущего желания покурить, чтобы прогнать боль.
«Сегодня ты прекрасна как никогда, Монца…»
Мысль о курении застряла в голове, как кость в горле. С каждым днем желание подкрадывалось все раньше. Все чаще приходилось отсчитывать тяжелые, мучительные, бесконечные минуты до того мгновения, когда она могла забиться, наконец, в тихий угол с трубкой и снова погрузиться в мягкое и теплое ничто. И сейчас у нее даже кончики пальцев закололо, и язык голодно загулял по пересохшему рту.
