— Всегда ходил с длинными волосами. Всегда.
Она повернулась к Трясучке. Тот морщился, словно его пытали, глядя, как падают на полированный пол вокруг кресла клочья срезанных волос. Некоторые люди, когда нервничают, молчат. Другие трещат без умолку. Трясучка, похоже, принадлежал к последним.
— У брата были длинные волосы, вот и я отрастил. Во всем ему подражал. Хотел быть, как он. Младшие братья — они всегда так. А ваш брат, он какой был?
Монце вспомнилось улыбающееся лицо Бенны, свое — в зеркале. Задергалась щека.
— Он был хороший человек. Его все любили.
— И мой был хороший. Гораздо лучше меня. Так, во всяком случае, отец считал. И мне говорил при всяком случае. Я к чему это… там, откуда я приехал, длинные волосы обычное дело. По мне, так, когда воюешь, народу есть что резать, кроме волос. Черный Доу надо мной насмехался, бывало, потому как свои он подрубал, чтобы в бою не мешали. Но он, Черный Доу, вообще всех с дерьмом смешивал. Злой язык. Злой человек. Хуже его был только Девять Смертей. Думается мне…
— Для человека, неважно знающего стирийский, болтаешь ты многовато. Знаешь, что мне думается?
— Что?
— Много говорит тот, кому нечего сказать.
Трясучка тяжело вздохнул.
— Стараюсь просто… чтоб завтра было малость лучше, чем сегодня. Я из этих… как оно по-вашему будет?..
— Идиотов?
Он покосился на нее.
— Вообще-то я другое имел в виду.
— Оптимистов?
— Точно. Оптимист я.
— И как, помогает?
— Не очень. Но я все равно надеюсь.
— Как все оптимисты. Ничему вы не учитесь, ублюдки. — Монца всмотрелась в его лицо, не завешенное больше сальными волосами. Скуластое, остроносое, со шрамом на одной брови. Красивое… будь ей это интересно. Оказалось, впрочем, что это ей интересней, чем она думала. — Ты ведь был воином? Как их на Севере называют… карлом?
— Я был Названный. — В голосе его она услышала гордость.
— Молодец. И людьми командовал?
— Кое-кто ко мне прислушивался. Отец мой был известным человеком, брат тоже. Может, это малость сказалось.
— Почему же ты все бросил? И приехал сюда, чтобы стать никем?
Вокруг лица Трясучки порхали ножницы, и он взглянул на ее отражение в зеркале.
— Морвир сказал, вы сами были воином. Прославленным.
— Не таким уж и прославленным, — приврала Монца. Ибо правдой было бы сказать «прославленным печально».
— Это странное занятие для женщины — там, откуда я родом.
Она пожала плечами:
— Легче, чем пахать землю.
— Стало быть, вы знаете, что такое война.
— Да.
— В сражениях были. Видели убитых людей.
— Да.
— Значит, и остальное знаете — марши, ожидание, усталость. Люди насилуют, грабят, калечат и разоряют тех, кто ничего не сделал, чтобы это заслужить.
Монца вспомнила собственное поле, сожженное много лет назад.
— Кто сильней — тот и прав.
— Одно убийство тянет за собой другое. Сведение одного счета открывает новый. От войны человека может только тошнить, если он не сумасшедший. И все сильнее со временем.
Возразить ей было нечего.
— Думаю, теперь вы понимаете, почему я это все бросил. Вместо того, чтобы только разрушать, хочу построить что-то. Чем гордиться можно. И стать… хорошим человеком, наверно.
Щелк, щелк. Волосы все падали на пол, собирались грудами.
— Хорошим человеком?
— Ну да.
— А ты сам-то видел мертвых людей?
— Навидался.
— Сразу много видел? — спросила она. — Когда они кучами лежат, умершие от чумы, которая следует за войной?
— Случалось.
— Ты замечал, чтобы некоторые трупы светились? Или благоухали, как розы весенним утром?
Он нахмурился.
— Нет.
— Значит, хорошие и плохие люди не отличаются друг от друга? Для меня, признаюсь, никогда не отличались. — На этот раз промолчать пришлось Трясучке. — Допустим, ты хороший человек, всегда стараешься поступать правильно, строишь то, чем можно гордиться. И вот однажды приходят выродки, в единый миг все уничтожают, и ты смотришь и говоришь «спасибо», когда из тебя вырывают душу… Думаешь, после этого, когда ты сдохнешь и тебя закопают, ты станешь золотом?
— Чем?
— Или вонючим дерьмом, как все остальные?
Он медленно кивнул.
— Дерьмом, это верно. Но, может, после меня останется что-то хорошее.
Она холодно рассмеялась.
— Что остается после нас, кроме того, что мы так и не сделали, не сказали, не закончили? Кроме пустых костюмов, пустых домов, пустоты в душах тех, кто нас знал? Кроме неисправленных ошибок и истлевших надежд?
— Может, подаренные надежды. Добрые слова. Счастливые воспоминания, думается.
— И что, улыбки мертвецов, которые ты бережешь в своем сердце, согревали тебя, когда мы встретились? Кормили, когда ты был голоден? Утешали, когда отчаивался?
Трясучка надул щеки.
— Черт, только вы мне и блеснули, как солнце. Но, может, от них было что-то хорошее.
— Лучше, чем карман, полный серебра?
Он отвел взгляд.
— Может, и нет. Но я все равно буду стараться думать по-своему, как и раньше.
— Ха. Удачи, хороший человек. — Монца покачала головой, словно ничего глупее не слышала.
«В друзья мне подавайте только дурных людей, — писал Вертурио. — Их я понимаю».
Ножницы щелкнули в последний раз, и цирюльник, вытирая потный лоб рукавом, отступил на шаг.
— Вот и все.
Трясучка уставился в зеркало.
