— Я долго размышлял, что делать, — сказал вдруг Сальер, — и очень хотел бы услышать ваше мнение, генерал Меркатто. Ваша беспощадность, целеустремленность, готовность идти до конца известны всей Стирии, и за ее пределами тоже. Я же никогда не отличался решительностью. Больше думаю о том, что могу проиграть в результате какого-то действия. И меня куда сильней притягивают все те двери, которые будут закрыты, чем та единственная, которую я должен открыть, и таящиеся за ней возможности.
— Для воина это недостаток, — сказала Монца.
— Знаю. Я слабый человек, наверное, и плохой воин. Предпочитал верить в добрые намерения, честные слова и благородные поступки. И теперь, похоже, вместе со своими подданными должен расплатиться за это.
А может, и не только за это, подумал Коска. Еще и за алчность свою, измены и вечные подстрекательства к войне.
Сальер взглянул на статую, изображавшую крепко сложенного лодочника. Смерть, возможно, переправляющую души грешников в ад.
— Я мог бы бежать из города. Спуститься на лодке по реке под покровом ночной темноты. Уйти морем и поручить себя милосердию союзника, великого герцога Рогонта.
— Всего лишь отсрочка, — буркнула Монца. — Рогонт будет следующим.
— Это верно. И потом, человеку моих масштабов… бежать… ужасно унизительно. Возможно, я мог бы сдаться вашему доброму другу, генералу Ганмарку?
— Вы знаете, чем это кончится.
Дряблое лицо Сальера внезапно отвердело.
— А вдруг он не настолько лишен сострадания, как прочие псы Орсо? — И тут же вновь обмякло, утонув в жировых складках. — Но, думаю, вы правы. — Сальер взглянул со значением на статую, потерявшую голову в каком-то из минувших веков. — Голова на колу — лучшее, на что я могу надеяться. Чем кончили добрый герцог Кантейн и его сыновья… не так ли, генерал Меркатто?
Она ответила ему спокойным взглядом.
— Да, чем кончили Кантейн и его сыновья.
Головы на кольях, подумал Коска, все в том же почете, что и прежде.
Они повернули за угол, оказались в другой галерее, увешанной полотнами. Сальер хлопнул в ладоши.
— Здесь — стирийцы! Величайшие из наших соотечественников! Чье наследие будет жить еще долго после того, как мы умрем и нас забудут. — Остановился перед изображением оживленной рыночной площади. — Возможно, я мог бы договориться с Орсо? Откупиться, выдав ему заклятого врага? Женщину, которая убила его старшего сына и наследника?
Монца и глазом не моргнула.
— Удачи вам.
— Увы. Удача дезертировала из Виссерина. Орсо не пошел бы на переговоры, даже если бы я мог вернуть ему сына живым и невредимым, так что вам уж точно ничего не грозит. И остается… самоубийство. — Герцог указал на полотно в темной раме, на котором полуголый солдат в лохмотьях протягивал меч потерпевшему поражение командиру. Для последнего жертвоприношения, надо думать, коего требовала честь. Вот она, честь, до чего доводит… — Вонзить клинок в свою нагую грудь, подобно доблестным героям прошлого?
На следующей картине весело ухмылялся виноторговец, прислонясь к бочке и разглядывая на свет полный бокал. Винца, винца, винца…
— Или отравиться? Добавить яду в вино. Запустить скорпиона в постель. Аспида в штаны… — Герцог улыбнулся обоим гостям. — Нет? Может, повеситься? Я слышал, у мужчин, когда их вешают, часто случается извержение. — Помахал рукой возле паха, поясняя, словно кто-то мог не понять, в каком значении он употребил это слово. — Повеселей, чем яд, выглядит, в любом случае. — Потом вздохнул и уставился мрачно на изображение женщины, застигнутой врасплох во время купания. — Но не стану притворяться, будто у меня хватит духу на такой подвиг. Самоубийство, я имею в виду, не извержение. На последнее-то я еще могу сподобиться раз в сутки, несмотря на свои габариты. А как с этим у вас, Коска?
— Как у чертова вулкана, — брякнул тот, не желая уступать ему в циничности.
— Но что же делать? — задумчиво протянул Сальер. — Что де…
К нему шагнула Монца.
— Помочь мне убить Ганмарка.
Брови у Коски взлетели на лоб сами собой. Избитая, вся в синяках, окруженная врагами, она уже снова рвется в бой. И впрямь — беспощадная, целеустремленная и готовая идти до конца.
— Зачем мне это нужно?
— Затем, что он придет за вашей коллекцией. — Она всегда умела найти у человека уязвимое место. Не раз это делала на глазах Коски. С ним самим, в частности. — Придет, распихает по сундукам ваши картины, статуи, посуду и отошлет их морем в Фонтезармо, чтобы украсить отхожие места Орсо. — Прекрасно сказано — «отхожие места»… — Ганмарк ценитель живописи, как и вы.
— Да он ничто в сравнении со мной! — Загривок Сальера разом побагровел от гнева. — Обыкновенный вор, хвастун, слабоумный мужеложец, выродок, заливший кровью щедрые поля Стирии, словно земля ее недостойна касания его сапог! Он может отнять у меня жизнь, но картин моих не получит никогда! Уж об этом я позабочусь!
