— Это называется «художественная вольность», — огрызнулся Сальер. — Когда человек фантазирует, он вправе делать так, как ему нравится.
Коска сдвинул брови.
— В самом деле? А мне всегда казалось, что, чем ближе к правде, тем больше мастер создает деталей, делающих работу стоящей…
Его прервал быстрый перестук каблуков. К герцогу торопливо подошел офицер с взволнованным, потным лицом, в измазанном с левой стороны сажей мундире. Опустился на одно колено и склонил голову.
— Ваша светлость…
Сальер даже не взглянул на него.
— Говорите, что там у вас.
— Был еще один приступ.
— Сразу после завтрака? — Герцог положил руку на живот и поморщился. — Типичный представитель Союза, этот Ганмарк, почтения питает ко времени принятия пищи не больше, чем вы, Меркатто. Каковы результаты?
— Талинцы пробили еще одну брешь, у гавани. Их отбросили, но с большими потерями. Мы значительно превосходим их числом…
— Да, да. Прикажите своим людям удерживать позиции как можно дольше.
Офицер облизнул губы.
— А… потом?
— Все будет кончено. — Сальер, не отрываясь, смотрел на статую.
— Слушаюсь, ваша светлость.
Офицер поспешил к выходу. Навстречу, без сомнения, героической и бессмысленной смерти, на месте той или другой бреши. Коска неоднократно замечал, что самые героические смерти — всегда бессмысленны.
— Скоро Виссерин падет. — Глядя на величественное изображение Столикуса, герцог прицокнул языком. — Как это… удручающе. Был бы я чуть больше похож на него…
— Худее? — пробормотал Коска.
— Я имел в виду, воинственней, но если уж мечтать, то почему бы и не худее? Благодарю вас за ваш… до неприличия честный совет, генерал Меркатто. У меня есть еще несколько дней, чтобы принять решение. — Отодвигая неизбежное ценой сотен жизней. — Тем временем, надеюсь, оба вы побудете здесь. Как и трое ваших друзей.
— В качестве гостей? — спросила Монца. — Или пленников?
— Каково приходится моим пленникам, вы уже видели. Что выберете?
Коска тяжело вздохнул, почесал шею. Выбор, кажется, напрашивался сам собой.
Лицо у Трясучки почти зажило. Виднелась еще бледно-розовая полоса, тянувшаяся, пересекая бровь, ото лба до щеки. Да и той предстояло исчезнуть через пару деньков. Глаз еще побаливал, но в остальном все было в порядке. На кровати лежала Монца, прикрытая простыней по пояс, повернувшись к Трясучке худой спиной. И некоторое время он смотрел с улыбкой, как двигаются чуть заметно при дыхании ее ребра и то исчезают, то появляются между ними тени. Потом отвернулся от зеркала, подошел, неслышно ступая, к окну, выглянул. Увидел горящий город, пламя, бушующее в ночи. Странно, но он почему-то не помнил, что это за город и что сам он здесь делает. Голова соображала медленно. Трясучка поморщился, потер щеку.
— Больно, — проворчал. — Больно, чтоб я сдох.
— Что, вот это больно?
Резко развернувшись, Трясучка отшатнулся к стене. Перед ним, упираясь лысой головой в потолок, с закованной в черный металл одной половиной тела и расписанной крохотными письменами другой, высился Фенрис Наводящий Ужас, и лицо его мелко дергалось, как кипящая овсяная каша.
— Ты же… черт тебя дери, ты же умер!
Великан засмеялся.
— Ну да, черт меня дери, умер. — Тело его было насквозь проткнуто мечом. Рукоять торчала над бедром, кончик клинка выглядывал под рукою с другого бока. Фенрис ткнул могучим пальцем в кровь, что капала с рукояти на ковер. — Хочу сказать, вот это и впрямь больно. Ты волосы обрезал? Мне больше нравилось, как раньше.
Бетод показал на свою разбитую голову — месиво из крови, мозгов, костей и волос.
— Шрать на ваш обоих. — Правильно выговаривать слова он не мог, ибо рот у него был вдавлен. — Вот уж што болиш так болиш. — Он зачем-то пнул Фенриса. — Пошему ты дал победишь шебя, тупиша, болван демонишешкий?
— Я вижу сон, — сказал Трясучка, пытаясь как-то объяснить себе это. Боль в лице все усиливалась. — Наверняка сон.
Кто-то запел:
— Я… сделан… из смерти! — Стукнул молоток по гвоздю. — Я — Великий Уравнитель! — Бац, бац, бац… и каждый звук отдавался болью в лице Трясучки. — Я — ураган в Высокогорье! — напевал себе под нос Девять Смертей, раздетый до пояса, весь в буграх мускулов и шрамах, заляпанный кровью, разрубая на куски труп брата Трясучки. — Значит, ты — хороший человек? — Показал ножом на Трясучку, усмехнулся. — Тверже надо быть, парень. Следовало убить меня, на хрен. Иди-ка, помоги отрубить ему руки, оптимист.
— Мертвые знают, как я не люблю эту скотину, но он прав. — На Трясучку глянула голова брата, приколоченная к штандарту Бетода. — Тверже надо быть. Милосердие и трусость — одно и то же. Слушай, ты не выдернешь этот гвоздь?
— Опять путаешься под ногами? — закричал отец, взмахнув винным кувшином. По лицу его катились слезы. — Нет, чтобы ты умер, а он остался жив! Тварь никчемная! Никчемный, мягкотелый, никому не нужный кусок дерьма!
— Чушь все это, — прорычал Трясучка, усаживаясь у костра. Теперь у него болела вся голова. — Полная чушь!
— Что — чушь? — пробулькал Тул Дуру, из перерезанного горла которого текла кровь.
