— Об этом я могу позаботиться, — прошипела Монца, подходя к нему еще ближе. — Он придет, как только возьмет город. Примчится, желая поскорее завладеть вашей коллекцией. Мы будем ждать его здесь, одетые в талинскую форму. И только он войдет… — она щелкнула пальцами, — …решетка опустится, и он у нас в руках! У вас в руках! Помогите же мне.
Но гнев Сальера уже остыл. Сменился обычной напускной беззаботностью.
— А это — мои самые любимые вещицы. — Герцог указал на два полотна, висевшие рядышком. — Они изначально были задуманы, как пара. Женщины Партео Гавра. Мать и возлюбленная потаскуха.
— Матери и потаскухи, — хмыкнула Монца. — Проклятье художников. Но мы говорили о Ганмарке. Помогите мне!
Сальер устало вздохнул.
— Ах, Монцкарро, Монцкарро. Если бы вы пришли ко мне за помощью лет этак пять назад — до Душистых сосен… До Каприле. Прошлой весной хотя бы — до того, как выставили голову Кантейна над воротами. Даже тогда мы многое еще могли бы сделать, побороться за свободу. Даже…
— Извините, если я чересчур резка, ваша светлость, но этой ночью меня избивали, как бесчувственный кусок мяса. — На последнем слове голос Монцы слегка дрогнул. — Вы хотели услышать мое мнение. Так вот, вы проиграли потому, что слишком слабы, безвольны и нерасторопны, а не потому, что слишком добры. Пока у вас с Орсо была одна и та же цель, вы успешно воевали на его стороне и с одобрением относились к его методам, пока те приносили вам лишнюю землю. Ваши люди и жгли, и насиловали, и убивали, когда вам это было выгодно. И никакой любви к свободе вы тогда не питали. Единственной щедростью, которую видели от вас крестьяне Пуранти, была щедрость на притеснения. Вы можете, конечно, изображать мученика, Сальер, только не передо мной. Меня и без того тошнит.
Коска вздрогнул. Правды тоже бывает многовато, особенно если говорится она наделенному властью человеку.
Герцог сощурился.
— «Чересчур резка»?.. Если вы и с Орсо беседовали в том же духе, не удивительно, что он сбросил вас с горы. Я и сам уже не прочь иметь поблизости гору. Скажите — раз мы дошли до подобной откровенности — что вы сделали, чтобы так его разгневать? Мне казалось, он любил вас, как дочь. Больше, чем собственных детей, во всяком случае… хотя никто из этой троицы особой привлекательностью и не отличается. Лисица, сварливая бабенка и мышонок.
Ее покрытое синяками лицо исказилось.
— Меня слишком полюбили его подданные.
— Да. И что?
— Он испугался, что я украду у него трон.
— В самом деле? А вы, конечно, никогда не поглядывали в сторону этого трона?
— Только для того, чтобы покрепче утвердить на нем Орсо.
— Вот как? — Сальер с улыбкой взглянул на Коску. — А ведь это было бы далеко не первое сиденье, которое ваши верные когти вырвали из-под его законного владельца, не правда ли?
— Я ничего не делала! — рявкнула Монца. — Только битвы для него выигрывала, в результате чего он стал величайшим человеком в Стирии! Ничего!
Герцог Виссерина вздохнул.
— У меня заплыло жиром тело, а не мозги, Монцкарро. Но будь по-вашему. Вы ни в чем не виноваты. И в Каприле никого не убивали, наоборот, раздавали жителям пряники. Держите, коль вам так хочется, свои секреты при себе. Много вам теперь от них проку.
Гулким сводчатым коридором они прошли в сад, расположенный в центре галерей Сальера, и Коска зажмурился от брызнувшего в глаза яркого света. Все здесь дышало свежестью. Бежала с журчанием вода в маленькие прудики по углам. Ласковый ветерок шевелил цветы на клумбах, ерошил листву аккуратно подстриженных деревьев, срывал лепестки с сулджукских вишен, вырванных из родной земли и перевезенных через море для услаждения взора герцога Виссерина.
Над всем этим возвышалась установленная на вымощенной камнем площадке величественная статуя — в два человеческих роста, а то и больше, — из белоснежного, чуть ли не светящегося мрамора. Обнаженный мужчина, стройный, как танцовщик, и мускулистый, как борец, держал в вытянутой руке бронзовый, позеленевший от времени меч, словно призывая войско штурмовать обеденный зал. Шлем его был сдвинут на затылок, совершенные черты лица выражали властную суровость.
— «Воитель», — пробормотал Коска, зайдя в тень огромного клинка, окруженного ослепительным ореолом солнечного света.
— Да, работы Бонатине, величайшего из стигийских скульпторов. Возможно, лучшая из его скульптур, созданная во времена расцвета Новой империи. Стояла некогда на лестнице Сенатского дома в Борлетте. Откуда забрал ее мой отец — в качестве контрибуции после Летней войны.
— Он воевал? — Монца скривила потрескавшиеся губы. — Из-за этого?
— Совсем недолго. Но дело того стоило. Она прекрасна, правда?
— Прекрасна, — соврал Коска.
Прекрасен кусок хлеба для голодного. Прекрасна крыша для бездомного. Прекрасно вино для пьяницы. Лишь те, кому нечего желать, ищут красоту в куске камня.
— А вдохновил скульптора Столикус, как я слышал, отдавший приказ начать знаменитую атаку в битве при Дармиуме.
Монца подняла бровь.
— И возглавивший ее, кажется? Думаю, по такому поводу он все-таки надел бы штаны.
