— Я собираюсь ускорить темп, генерал, но не мчаться сломя голову к поражению. Мы не должны пинать людей излишне жестко. Не стоит ради боеготовности выматывать силы.
Миттерик натягивал краги.
— Дьявол бы побрал эти чертовы дороги!
Горст отодвинулся, давая генералу с вереницей адъютантов выйти, а сам молча представлял, как лично препровождает их из комнаты прямиком в тартарары.
Крой за написанием рескрипта поигрывал бровями:
— Здравомыслие… избегает… битв.
Перо аккуратно плыло по бумаге.
— Кому-то надо будет передать это распоряжение генералу Челенгорму. Выдвинуться со всей поспешностью к Героям и занять холм, а также городок Осрунг и все подступы и переправы к реке, что…
Горст шагнул вперед:
— Я это сделаю.
Если дело дойдет до боя, дивизия Челенгорма окажется в нем первая. «И я буду впереди самых передних рядов. Призраки Сипано я похороню в самой сердцевине».
— Никому я бы не доверил это так охотно, как вам.
Горст ухватился за бумагу, но маршал выпустил ее не сразу, а посмотрел испытующе; свернутый лист протянулся меж ними как мостик.
— Однако помните, что вы королевский обозреватель, а не воин.
«Я ни то и ни другое. Я мальчик на побегушках, и здесь нахожусь потому, что больше мне нигде нет места. Я письмоносец в мундире. Причем в мундире, если на то пошло, испачканном. Я мертвец, который все еще трепыхается. Ха-ха! Взгляните на этого стоеросового болвана со смешным голосом! Велите, пусть он вам спляшет!»
— Слушаюсь.
— Так что обозревать обозревайте, это никоим образом не возбраняется. Но уж будьте добры, никакой героики. Не как накануне под Барденом. Война — не место для героики. Особенно такая.
— Слушаюсь.
Крой выпустил лист и повернулся к карте, меряя расстояние циркулем из большого и указательного пальцев.
— Если бы мы вас потеряли, король бы мне этого никогда не простил.
«Король меня здесь бросил и думать забыл, и никто не пожалеет, если меня изрубят на куски, а мозги разбросают по всему Северу. И прежде всего я сам».
— Слушаюсь.
На этом Горст вышел обратно в непогоду, где его и поразила молния.
До нее было рукой подать — вот она, осторожно ступает навстречу по раскисшей грязи двора. Ее улыбка на гнетущем фоне слякоти сияла как солнце. Даже, можно сказать, обжигала. В сердце полыхнуло, сладко обдав жаром кожу; перехватило дыхание. Месяцы, проведенные в разлуке, не сказались решительно никак. Он все так же отчаянно, безнадежно ее любил.
— Финри, — прошептал он с благоговейным трепетом, как какое-нибудь заклятие, опрометчиво брошенное глуповатым чародеем из сказки, — какими судьбами?
Мелькнул призрачный страх, что видение сейчас поблекнет, растворится, уйдет бесплотным образом истомленного воображения.
— Да вот, взглянуть, где там отец. Он здесь?
— Строчит приказы.
— Как всегда.
Она оглядела мундир Горста и приподняла бровь — темно-каштановую, почти черную, разделенную дождем на волосинки.
— А вы, я смотрю, все в грязи играете.
Духа не хватало даже на смущение. В ее глазах он был повержен. К влажному лицу Финри прилипли прядки волос. Жаль, что не он. «Я думал, на свете не было и нет ничего прекрасней, чем ты, но теперь ты еще красивее». Смотреть на нее он не осмеливался, и одновременно не осмеливался отвести взгляд. «Ты самая красивая женщина в мире — нет, во всей истории. Нет, ты вообще самое красивое, что было и есть. Убей же меня, убей меня сейчас, сию минуту, чтобы лицо твое было последним, что я вижу».
— Вы… хорошо выглядите, — промямлил он.
Она посмотрела на промокший дорожный плащ, до пояса заляпанный грязью.
— Подозреваю, вы со мной не вполне искренни.
— Да я… Я никогда не притворяюсь.
«Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю…»
— А у вас, Бремер, все хорошо? Могу я называть вас Бремером?
«Да ты можешь каблуками выдавить мне глаза — назови лишь снова меня по имени».
— Конечно, да. Я…
«Болен телом и душой, с уязвленной честью, ненавидящий мир и все в нем, я готов забыть все это, откинуть за ненадобностью, лишь бы ты была рядом».
— У меня все хорошо.
Она протянула руку, и Горст склонился поцеловать ее, как какой-нибудь сельский священник, которому выпала честь прикоснуться к одеянию святого… На пальце у Финри красовалось кольцо с синим сверкающим камешком. Внутри у Горста все оборвалось — так, что не продохнуть; впору рухнуть плашмя. Лишь неимоверным усилием воли он остался стоять.
— Это… — прохрипел он.
— Да, обручальное кольцо.
Могла ли она знать, что ему легче увидеть отрубленную голову, чем…
За привычную улыбку Горст схватился, как утопающий за последний прутик. Губы шевельнулись, и он расслышал свое сипенье — этот гадкий, невыносимо бабский скрип.
— И кто же этот достойный?
— Полковник Гарод дан Брок.
В голосе нескрываемая гордость, не иначе как от любви.
«Что бы я отдал, лишь бы она так произносила мое имя? Да все. Хотя что у меня есть, помимо людских насмешек?»
— Гарод дан Брок, — прошептал Горст; имя шелестело песком во рту.
