Валлимир без слов пошел прочь, на ходу жестом подзывая к себе офицеров. Форест все еще стоял, отчаянно скребя в затылке.
— Капрал? — полушепотом спросил из-за спины Желток.
— Ну?
— Это еще один пример, как вышестоящий начальник срет на голову подчиненному?
— Хвалю, Желток. Кто знает, может, из тебя еще выйдет солдат.
Форест, руки в боки, остановился перед своим подразделением. Хмурый взгляд сержанта был направлен куда-то вверх по реке.
— Похоже, у Первого батальона появилось задание.
— Чудесно, — бормотнул Танни.
— Лошадей оставляем здесь и направляемся к западу, переходим там болото.
Слова его встретил разочарованный гул голосов.
— Думаете, мне это по нраву? Все, пакуемся и марш вперед!
И Форест потопал разносить приятную новость дальше.
— А сколько человек в батальоне? — поинтересовался Ледерлинген.
— Когда выходили из Адуи, было человек пятьсот, — сказал со вздохом Танни. — А теперь сотни четыре, плюс-минус один-два рекрута.
— Четыре сотни? — переспросил Клайг. — Через болото?
— Это что ж за болото такое? — пробормотал Уорт.
— Такое, сякое! — визгнул Желток, как сердитая собачонка на собаку покрупнее. — Такое же идиотское, как ты! Грязюки по уши, и конца-краю нет! Какое еще оно может быть?
— Но… — Ледерлинген поглядел сначала вслед Форесту, затем на свою лошадь, куда было навьючено все его добро и частично капрала. — Дурь какая-то.
Танни устало потер глаза большим и указательным пальцами. Сколько же еще вдалбливать молодому пополнению прописные истины?
— Слушайте сюда. Вы вот думаете, как люди в большинстве случаев глупы. Тупы, дурашливы, чудаковаты. Подвыпившие старики. Женщины на сельской ярмарке. Мальчишки, что кидаются камнями в птичек. Сама жизнь. Глупость и тщеславие, себялюбие и пустое мотовство. Мелочность, недалекость. Вы думаете, война заставляет людей смотреть на вещи иначе. Выправляет, делает их лучше. Что когда в двух шагах смерть, люди объединяются против лишений, коварства врага, что они вынуждены соображать четче, быстрее, быть… чище. Вести себя достойнее, лучше. Геройски.
Он начал снимать с луки седла поклажу.
— А оно все то же самое. Более того, из-за тревоги и страха все только хуже. И немного остается таких, кто не теряет ясность ума, когда ставки делаются чрезмерно высоки. Так что на войне люди еще глупее, чем в остальную свою бытность. Думают больше, как увильнуть от долга, урвать славы или спасти шкуру, а никак не о том, как все наилучшим образом выполнить. Ничто так не прощает тупость, как солдафонство. И ничто так ее не поощряет.
Он оглядел рекрутов, которые, в свою очередь, онемело пялились на него. Один Желток самозабвенно тянулся на цыпочках, пытаясь снять копье со своего коня, едва ли не самого крупного в полку.
— Ничего, — успокоил капрал. — Болото, оно большое. На всех хватит. Если кто утопнет, оно плюнет и не поморщится.
Он отвернулся и нежным движением похлопал по шее кобылу.
— Ну что, старушка. Побудь тут еще немножко одна, без меня. Шибко не скучай.
Легкоступ стриг Агрика, когда Зоб возвратился к своей дюжине — точнее, семерке. Восьмерке, если считать его самого. Интересно, была ли хоть у кого-нибудь дюжина, которая бы действительно насчитывала двенадцать человек. У него уж точно нет. Агрик сидел на поваленном стволе, затянутом плющом, и угрюмо смотрел в никуда, а над его лицом щелкали овечьи ножницы.
Жужело стоял, прислонясь к дереву, обнимая воткнутый в землю Меч Мечей. Рубаху Жужело почему-то снял и красовался в старом, провонявшем потом кожаном жилете, из которого торчали длинные жилистые руки. Впечатление такое, что чем сильнее сгущалась опасность, тем меньше на Щелкуне становилось одежды. Так, глядишь, когда с долиной будет кончено, ему придется разгуливать с голым задом.
— Зобатый идет! — огласил Жужело, торжествующе поднимая меч.
— Эйе, воитель, — сказал из ветвей Дрофд.
Он сидел на суку, спиной к стволу, и вытачивал стрелу; вниз завитками спархивали стружки.
— Ну что, не прибил тебя Черный Доу? — спросила Чудесница.
— Во всяком случае, не сразу.
— Что делать будем, он сказал? — кивнул на скопившихся в лесу людей Йон.
Перед уходом Зоба волос на нем было не в пример больше. Стрижка его старила, выдавая морщинки вокруг глаз и седину на бровях, которых Зоб прежде не замечал.
— У меня ощущение, что теперь Доу вдарит во всю мощь.
— Вдарить-то он вдарит, — неохотно отозвался Зоб.
Он уселся под куст и уставился на лес. Там, под листвой, проглядывал словно иной мир — темный, уютный. Спокойный, будто погруженный в прохладную воду. А снаружи сияло солнце. Дымчатые поля ячменя под ярко-синим небом; из долины сочной зеленью выпирает холм со старыми камнями на макушке, Героями, застывшими в бессмысленном карауле.
Зоб указал налево, в сторону Осрунга. Вдали едва виднелся забор и пара серых башен.
