По тому, как он поморщился, Ксения поняла, что его не обрадовало это известие. Да и кого бы обрадовало? Впрочем, для того чтобы высадить ее из шлюпки на причал, документы, наверное, не нужны. А что она станет делать дальше, это не его забота.
– Как вас зовут? – спросил он.
– Ксения.
– Это мне известно. Фамилия, отчество?
– Костромина, – ответила она. – Андреевна.
– Вот что, Ксения Андреевна, – сказал он. – Когда придем в порт, попрошу вас не отвечать ни на какие вопросы, кроме тех, которые задам вам я. И говорите только по-французски.
– Мне назваться француженкой?
– Посмотрим по обстоятельствам.
Праздность доставляла такое удовольствие, что этого стоило бы стыдиться.
Но мысль об этом Ксения гнала прочь. Да и вообще все мысли от себя гнала. Просто сидела в тени старого дерева, названия которого не знала, и смотрела на бирюзовую бухту, к которой город Аль-Джазаир амфитеатром спускался с отрогов Атласских гор.
Верхний город выглядел так же, как любая медина: сплетение узких улочек, белённые одноэтажные дома с плоскими крышами теснятся стена к стене, тут и там высятся минареты. Но с террасы, на которой сидела Ксения, открывался в просвете улицы прекрасный вид на море. Им она и любовалась изо дня в день, потеряв счет всем дням.
Нет, слово «любовалась» все-таки не подходило. Она просто погрузилась в счастье, и если бы перед глазами у нее была не сверкающая под осенним солнцем морская гладь, а любой другой, даже самый неприглядный пейзаж, ее счастье не стало бы меньше.
Когда они пришвартовались вечером в порту, уже в темноте поднялись сюда, в Верхний город, и Сергей Васильевич открыл перед ней какую-то дверь, сказав: «Располагайтесь здесь», – она только и смогла, что без единого слова шагнуть к широкой низкой кровати, стоящей посередине комнаты, упасть поверх пестрого тканого покрывала и провалиться в сон, как в смерть.
Но это не было смертью. Наоборот – открыв наутро глаза, Ксения ощутила во всем теле такую легкость, точно вынырнула из бассейна с минеральной водой. В Баден-Бадене, в римских термах, был такой бассейн, однажды она плавала в нем вместе с мамой и запомнила ощущение, с которым из него вышла: казалось, исцеляющая вода не только омыла кожу, но проникла внутрь тела и даже в душу.
«Теперь все будет хорошо».
Эта мысль, ничем вроде бы не подкрепленная, искрилась в голове все время, пока она искала туалетную комнату.
Было в этой комнате и зеркало. Ксения взглянула в него почти со страхом.
Но ничего ужасного не увидела. Лицо, которое она никогда не находила ни уродливым, ни красивым, а лишь невзрачным, таковым и осталось, лишь потемнело от пустынного солнца, как ни прятала она его под туарегским платком. От солнца же и волосы выгорели. Их цвет так явственно напоминал о Сахаре, что Ксения поежилась. Даже глаза стали такими, будто в них навсегда запечатлелся проклятый песок. Теперь пустыня будет смотреть на нее при каждом взгляде в зеркало.
Напротив своей комнаты Ксения увидела еще одну дверь, но за ней стояла тишина, и она не стала ее открывать, а огляделась в поисках выхода наружу.
И, выйдя, оказалась на террасе. В тени огромного дерева стоял ломберный стол. Среди разбросанных по глиняному полу подушек он выглядел странно – тяжеловесный, старинный, с массивными резными ножками. Точно такой ломберный стол Ксения видела в Ницце, в пансионе, где они с мамой снимали комнату. Там он использовался как чайный, и здесь, кажется, тоже: на нем стоял расписной чайник и стеклянные армуды.
Лучи проникали сквозь древесную крону. Чай в армуде золотился солнечными искрами. Сергей Васильевич сидел в плетеном кресле у стола и читал английскую газету.
Ночью, когда он появился у притона, то уже был одет по-европейски, но тогда потрясение не позволило Ксении понять, во что именно, и в шлюпке ей тоже было не до этого. Теперь же она сразу и до мельчайших деталей разглядела и его светлые полотняные брюки, и белую рубашку, и бежевые туфли из такой кожи, из которой, она думала, шьют лишь перчатки. Крепкий чай на столе перед ним и английская газета в его руке делали утреннюю картину такой цельной, что она зажмурилась от счастья.
Хотя, конечно, не с газетой и не с чаем это счастье было связано.
– Доброе утро, – сказал Сергей Васильевич.
Взгляд, лицо – ничего в нем не изменилось. Разве что его свежевыбритость бросилась ей сейчас в глаза, и то лишь потому, что вчера вечером, когда сходили на берег, она заметила машинальное проверяющее движение, которым он провел по заросшему щетиной подбородку.
– Здравствуйте, Сергей Васильевич, – сказала Ксения. – Извините, я долго спала.
– Пожалуйста. – По его тону легко было понять, что он не испытывал необходимости в ее присутствии. – Завтрака нет, к сожалению. Можете выпить чаю.
– Благодарю, – подавив вздох, ответила Ксения.
Конечно, она принесла ему одни лишь хлопоты, и это еще мягко сказано, так что его безразличие к ее существованию понятно. Но уныние охватило ее, когда она в этом убедилась.
– Потом спустимся на набережную и позавтракаем, – добавил он.
И уныние тут же развеялось.
