– Нет, конечно, нет! Просто первый мой мужчина, Сережкин отец, так мне и сказал: ты нарочно забеременела, чтобы меня привязать. Я и подумала: вдруг Женя тоже… Извини, Сонь. Мне так страшно! – Голос у Алеси задрожал. – Как на ребенке скажется? Никто ведь ничего толком не понимает, достоверной статистики нет, я всю сеть облазила… Но английский плохо знаю, трудно искать. Может, ты посмотришь, что там пишут про беременность у переболевших?
– Женька все посмотрит, – уверенным тоном сказала Соня. – Он знает, где смотреть, и английский знает прекрасно. Даже не думай о плохом.
– Я стараюсь, – вздохнула Алеся. – Когда его вижу, то и не думаю. Но когда не вижу… Просто до идиотизма: сидела сейчас в парке, и так мне без Жени страшно стало. Даже стыдно.
– Ничего стыдного, – улыбнулась Соня. – Это артыновское свойство такое – внушать безопасность.
– И за маму очень волнуюсь, – добавила Алеся. – Конечно, стентирование уже рутинная вещь, и кардиоцентр в Минске хороший. Но все-таки… Спасибо, что ты с Сережкой выручаешь. Женя боится, чтобы я ехала, сам он не может, а…
– Да тут вообще говорить не о чем, – махнула рукой Соня. – Привезу и Сережку, и кота его обожаемого. Видно, этот Бентли – моя судьба.
Когда она вышла наконец на улицу, голова у нее гудела. Но все-таки разговор с Алесей подействовал умиротворяюще. Во всяком случае, вытеснил из ее сознания странные Женькины слова.
«Он ведь мне сказал пока об этом не думать, – решила она. – Значит, надо просто выспаться в поезде».
Ксения плохо спала в поездах с самого детства. Когда переезжали с мамой из Шварцвальда в Ниццу, то не спала вообще ни минуты, но это было даже хорошо, потому что по дороге увидела тогда много всего интересного.
Ее внимание и сейчас привлекало все, что являлось взгляду за окнами вагона. Французские деревни и города отличались от немецких, немецкие от польских, люди на вокзалах и платформах от страны к стране менялись, и было интересно их сравнивать, отмечая различия, даже едва уловимые.
Но все-таки она не очень в это вовлекалась. Слишком сильна была ее тревога за Сергея Васильевича.
С той минуты, когда вошли в купе спального вагона, двухместное, удобное, даже роскошное, и проплыл за окнами вокзал, и Париж вскоре исчез в пелене дождя, – он сделался совершенно безучастен. Обычно проводил время за чтением газет – всегда покупал их много на разных языках. А сейчас не купил за всю дорогу ни одной, даже не выходил на станциях.
Нет, не в поезде и не на вокзале – Ксения знала, когда с ним это сделалось. С какой минуты ничего ему стало не нужно.
После вечера в «Фоли Бержер» она проснулась с раскалывающейся головой. Еще не открывая глаз, попыталась понять, что за странная боль такая, вспомнила про мартини, потом почему-то про Мистенгетт, потом… Потом вскочила с кровати, распахнула дверь в смежную комнату, увидела, что его нет, перепугалась до дрожи… И тут повернулся в замке ключ, и она сразу успокоилась.
– Собери, пожалуйста, вещи, – сказал Сергей Васильевич, входя. – Как можно скорее.
Капли дождя серебрились у него на пальто и шляпе. И коротко подстриженные виски серебрились тоже. Седина это или просто природный цвет? Он вдвое старше, чем она. Много это или мало для седины? Ксения совсем не разбиралась в таких вещах. Взрослый и тем более мужской мир до недавних пор был для нее темным лесом. Пока жизнь не отправила ее в этот лес безжалостным пинком.
– Соберу! – воскликнула она. – Сейчас.
Перед их отплытием на пароме из Аль-Джазаира в Марсель он купил большой кофр – со стальным каркасом, но сделанный из ковровой ткани, а потому очень легкий. В него уместилась тогда вся их одежда, теперь ее немного прибавилось, но если что-то не поместится, можно будет…
– Свои вещи собери, – сказал Сергей Васильевич.
Ксения выронила кофр, который успела вытащить из-под стола.
– А… твои? – спросила она.
Уже зная, какой ответ услышит.
– Я снял тебе комнату на Монмартре, – сказал он. – Отвезу тебя туда.
– И… всё?.. – чуть слышно выговорила она.
– Да. – Его голос дрогнул. – Это все, что я могу для тебя сделать.
«Не надо ничего для меня делать! Возьми меня с собой!» – она уже готова была выкрикнуть это, забиться в слезах…
– Не добивай меня, – вдруг сказал он. – Еще и тебе принести горе – этого мне уже не выдержать.
И от того, как он это сказал, крик застыл у нее в горле.
Ноябрьским утром на улице была такая тьма, которую не мог развеять даже вечный праздник Парижа. Лицо у Ксении сразу стало мокрым от дождевой взвеси. Теперь можно было бы и заплакать – Сергей Васильевич не заметил бы слез на ее мокром лице. Но слез у нее не было.
– Я отправил бы тебя в Англию, – сказал он. – Но ты не можешь въехать туда одна. Только со мной как моя жена. Ночью решил уже, что утром мы поедем в Кале вместе. Но понял, что не смогу.
Смысл его слов был для нее темен. Что – не сможет? Поехать к проливу, в порт Кале? Почему?..
Голова по-прежнему болит. Не вся голова, только правая половина. Наверное, это мигрень. У мамы бывали мигрени, а у нее никогда. Прежде – никогда.
