– Если бы это был Дух, он давно бы убил нас.
Он громко и раздельно, как глупышу, стал говорить, но слова его, будто стрелы, отлетали от утеса. Или эхо шутило?
– Шестипал! – не сводил с сородича глаз Убейтур. – Ты помнишь наш род, наше гнездо? Только память вернет тебя для сородичей… Видишь веселый охотничий огонь после удачной добычи? Или отмель вспомни!.. Как наши глупыши играют наперегонки с волнами. Вспомни Шепталу, родомаху Беркутов, Остронюха, Лобача, Бреха-загонщика, Смела-кремнебоя, Шмеля-шкурочеса…
Камнепадом загрохотал Шестипал:
– Большая Вода съела Беркутов, и старую родомаху не пощадила! Я был привязан к стволам, и волна забросила меня в Долину Ядозубов, а бревна разбила. И Еловник не помог – вечно молодой старец! Я видел мертвую родомаху… Беркуты – жалкий род. Они не смогли отвести беду.
– Ты был в Долине?
– Я скрывался на глыбе, запирающей Тропу Безрогого Оленя. В одну из ночей я развел огонь, раскалил нож из черного кремня и сам отсек свою руку, совсем гнилую.
– Мы ведь его слышали, когда шли к Селезням!
Откуда ни возьмись, вырвался из мощной длани жеребенок и, словно на материнский зов, поскакал в темный зев пещеры. Беркуты видели, как угрожающе приподнялся наконечник стрелы, а сам Шестипал еще больше выдвинулся из-за утеса.
– Мясо само бежит к кострищу! – заухал довольный Шестипал. – А теперь вы должны уйти. Все! Нет… – он еще больше высунулся из своего убежища. – Уходите все.
Он чуть помедлил и добавил:
– Все. Кроме девчонки!
Убейтур сжал дубину. Пальцы его побелели от напряжения.
– Шестипал, – негромко позвал он, – вспомни, кто родил тебя и где зарыта твоя пуповина!
Это была его последняя попытка. Но Однорукий примирения не принял.
– Убирайтесь! – загремело в горах. – Все убирайтесь, кроме девчонки! Она будет запекать мне оленьи желудки и мести вокруг кострища хвостом тростниковой кошки. Я жил одинцом, как старый бык. Своды не грели меня. Зато я научился управлять копьестрелом. Попробуй одной рукой, Убейтур!.. А теперь я начну свой род: род Гривача! Это самый сильный род. Убирайся, Беркут с общипанным крылом!
И короткий хохот его был похож на треск ломающихся копий.
Жеребенок вдруг повернул, зацокал к Беркутам и живой стеной заслонил их от Космача. Убейтур не упустил удачу. Навалившись всем телом на гривохвоста, он подтолкнул его к устью пещеры…
– Это мое мясо! – взревел однорукий.
А Рик неожиданно закричал – звонко и весело:
– Ты не получишь жеребенка!
Эхо раскатилось в горах и вернулось к Рику, наполнив сердце внезапной и гордой отвагой. И он понял, что ему надо сделать, пока Убейтур подбирается к утесу.
– Ты забыл свой род, мерзкий Гривач! Ты стал хищником! Старая Беркутиха проклянет тебя на Полях Небесной Дичи! Ты потерял род, а значит – душу! Ты прячешь лицо, как злобный Дух… Мы не отдадим тебе Визгу, мы не отдадим тебе жеребенка!
– Я запущу тебе камень в глотку!
– …И другая рука твоя сгниет заживо, и весь ты сгниешь, а Визга никогда не будет матерью Гривачей! Пещера Трёх Братьев никому не отдаст Визгу.
Краем глаза Рик видел, что Убейтур в прыжке от утеса. А Космач в лютой злобе совсем потерял осторожность. Рик заплясал перед пещерой, встал на карачки, изображая гривача, завыл, зарычал, изображая, что стачивает когти о стены:
– Эй, людожор! Гривач – людожор, не будет тебе сегодня оленьего желудка. Зажарь свою единственную руку!
Несколько камней скатилось вниз от рычания разъяренного Космача. И стало вдруг так тихо, что тонкий свист летящей стрелы услышали все. Казалось, стрела повисла в воздухе, выбирая тропу, – и устремилась в грудь Визги.
– Вот вам матерь! – выдохнул Космач.
А Визга, с широко раскрытыми глазами, вдруг оттолкнула от себя Чуна и, словно завороженная, шагнула вперед. Сзади был обрыв – отступать было некуда.
В одно очень короткое мгновение Рик увидел… Он узнал эти зрачки, круглые, принимающие неизбежность, – зрачки Духа из нижней пещеры. Неведомая Рику сила подняла его – в ярости и отчаянии – и бросила на грудь Визги. Едва успел он расправить крылья, обняв ее в последнем полете, как стрела уже жадно всхрапнула между лопаток, входя по ладонь в сердце. Ноги Рика отяжелели, и он медленно стал оседать, широко раскрыв рот… Он протянул руку и неумело, с прощальной тоской прикрыл шрам от ожога. Шрам, так его раздражавший. Еще он увидел небо и Беркутиху с белыми губами и услышал дальний клекот сородичей и сокрушительный хруст от метко запущенной дубины.
Убейтур в последний раз накрыл брата руками-крыльями. Потом он снял с Рика налобник с серым пером.
– Ты – настоящий охотник, Дымарик, – назвал он Рика полным именем. – Ступай к Беркутихе. Скажи…
Он не договорил, оставив Чуна и Визгу оплакивать брата. По узкой тропе он спустился туда, где лежало оброненное на рассвете копье и с перебитым хребтом стонал поверженный с утеса Однорукий Космач.
Убейтур встал над ним. Тот был еще жив, но не мог сдвинуться с места. Взгляд его уперся в тихоступы охотника.
– Вы все равно сдохнете! – прохрипел Космач в неутолимой злобе. И кривыми, действительно сточенными ногтями единственной руки заскреб к подошвам Беркута.
