И его передернуло от мысли, что там, у кустарника, где бесновалась стая пустынников, мог бы лежать его младший сородич.
А Убейтура все не было.
Он пришел на рассвете, и только выжженная поляна встретила его. Ни души вокруг… Ветер тихо покачивал зеленые волны плавающего в тумане остролиста – эту траву так любил жеребенок!
Убейтур ходил по пепелищу, и сердце его обугливалось в скорби. Лишь черепа пустынников, недоступные мощным клыкам своих же сородичей, валялись в мелколесье, да истерзанные тихоступки Чуна притулились к подножию могучего дуба.
«Один я не выживу, – подумал Убейтур. – Даже для себя…»
В ветвях дуба зашелестел ветер. Убейтур поднял голову – и взглядом ткнулся в черную пятку.
С заколотившимся от радости сердцем он поднял желудь и запустил в маленькую ступню.
– Ой! – вскрикнули наверху.
И дуб зашумел голосами сородичей! Из листвы выглянула мордочка Чуна, и он белкой скатился с дерева. Следом спустились Рик и Визга, – все трое сразу повисли на охотнике, смеясь и плача, размазывая по щекам черные языки копоти.
Утро разбудило птиц, и под шкурой уползающего тумана обнажились кровавые следы ночного побоища. Всюду валялись обгорелые сучья и клочки серой свалявшейся шерсти.
– Пустынники окружали нас облавой, – рассказывал Рик старшему брату. – А Визга сказала: пробьемся к дубу! Еле успели втянуть Чуна, его чуть не загрызли. А жеребенок остался один… И стая начала на него охоту. И тебя не было, брат!
– Пустынники вернутся, – думая о чем-то своем, сказал Убейтур. – Они вернутся. А нам пора уходить.
– Но впереди только горы, и там бродит одинокий космач!
– Я видел его, – тихо ответил Убейтур. – И это не дает мне покоя.
– Он точно однорукий?
Убейтур кивнул:
– Он прячет лицо под шкурой. У него большой копьестрел. Он натягивает жилу левой ногой, а правой упирается в камень. Он убил козла, которого я гнал от Старого Утеса. А потом начал охоту на… на меня! На той единственной тропе он сторожил меня всю ночь.
– Но ты здесь!
– Отыскал сухое русло умершего ручья. Там можно спуститься. И подняться.
Пока Рик стоял с братом, Визга отыскала в кустах довольно широкий недоедок порядком истерзанной шкуры и, сидя на корточках, старательно очистила его от мездры: мяса, жил и крови пустынника. Теперь шкура не «задохнется». Жаль, что нет времени просушить, да и сама по себе шкура пустынника на тихоступы не годится… Но Чуну надо в чем-то идти.
Он сидел рядом и нетерпеливо тянул:
– Вот пойду босиком, а мне суслики пальцы отгрызут. Будешь тогда всю жизнь носить меня на загривке!
– Принеси золы! – буркнула Визга.
Золой она присыпала мездру: пока сойдет. А настоящие снегоходы она сделает, когда у нее будет и распялка, чтобы высушить в тени нужный подбрюшный мех, и сплетенные втрое оленьи жилы. Визга наспех укутала ноги Чуна в полусырые легкоступы.
– Собери, что осталось, – сказал Убейтур. – Нас ждут Гнездовья и Старый Утес!
– А как же космач и его копьестрел? – заморгал Рик.
– Наше гнездо заняли Крысы! – отрезал Убейтур, не удостаивая брата взглядом. – А в Орлиных Гнездовьях много пещер. Однорукий уйдет сам, когда увидит, что нас много. А если не уйдет, я убью его тем копьем, которое сделал на Бобровой Переправе.
Издали Старый Утес напоминал трубящего в предсмертной судороге хоботаря, осевшего на задние ноги. Сырой и темной лощиной Беркуты обошли нижние скалы, и по едва заметным следам Убейтур отыскал вход в сухое русло. Крутой подъем преодолели быстро; вскоре все четверо оказались на узкой каменистой тропе и дальше пошли осторожно, сородич за сородичем. Рик же нес Чуна.
Тропа привела к завалу. Пока обходили его – погас Небесный Очаг. Но в горах было светло – от желтых скал. Убейтур первым приготовился к броску: прямо перед ним зияла сумрачная разверстая пасть пещеры.
– Космач где-то здесь! – шепнул Рик девчонке. – И он умеет пускать стрелы! А стрела летит дальше дротика.
– Убейтур никого не боится, кроме злых Духов… Тихо, Заморыш.
А Чун стал щипать Рика за шею и выше, припевая:
– Придет Космач, оторвет твои заячьи уши!
И этот издевается над ним! Рик стряхнул глупыша на землю: потрясись у холодной скалы, братец!
Они долго ждали, пока Убейтур не выйдет из пещеры и не взмахнет копьем: можно идти! Он появился – и они гуськом вошли в непроглядную тьму каменного чрева. Плотный сумрак охватил и словно съел братьев. Визга прижала мешок к телу – какая-никакая, а защита!
Впотьмах ее коснулась рука Убейтура. Она вмиг поняла, достала осколок кремня и огнесил. Потом сунула руку за пазуху и нащупала горсточку мха.
Когда разгорелся мох, Визга стремительно подставила несколько сухих щепочек, прихваченных от последнего кострища. Бледными хвостами загорелись тонкие щепки: тьма поглощала их с жадностью и остервенением. Убейтур подождал немного, а потом взял еле тлевшую щепку и двинулся вперед. Под ногами заскрипела зола, затрещали высохшие угольки… Он нагнулся: кострище!
