— Католическая церковь, — скороговоркой поправил Егор. — Нет, нет… и нет! Те скромнее. А «наши» — другие! Я видел наших… — эмоционально сказал Егор, скривившись с пренебрежением. — Божьи веронесуны… на дорогих иномарках, глянцевые и лощеные, с большими увесистыми крестами из червонного золота на груди… видел! Вкушающие «божью» пищу в дорогих ресторанах, с «котлами»… часами из драгоценных металлов на руках… Их вид претит мне приходить в дом Бога!.. Смотрел, «Прокляты и Забыты»?
— Не-а…
— Документальный фильм Сергея Говорухина… Военный журналист, который ногу в Чечне потерял? Ага?
— Нет, Егор, не видел.
— Плохо! — разочарованно ответил Егор. — Там есть такой эпизод: Пасхальным Воскресением 1995 года, когда война в Чечне перешла границы здравого смысла, православная церковь, в лице Алексия Второго, благословляет Президента России Бориса Ельцина, и вручает ему — пасхальное яйцо, в красивокрасной расписной коробке. Знаешь, что сказал Ельцин?! Свою президентскую речь, Ельцин посвятил стабилизации экономики и финансов… и возрождению человеческого духа! Это он что, про Чечню говорил?! Про мертвых… пленных… или тех, кто еще оставался живым? Ты понял, какое двуличие… и безразличие! Возрождению человеческого духа… Тьфу!
— Егор, ну не все же такие! — только и успел вставить Стеклов.
— Верю ли я в бога? — слова Егора прозвучали риторически. — Да, верю! Теперь, попав сюда, я верю в него еще больше! Я обращаюсь к нему с просьбой благословить и помочь мне в делах ответственных и опасных, я часто упоминаю его в своих стихах, потому и вера моя в него исключительно внутренняя, подсознательная! Я… я стал верить в него поздно, не когда меня крестили… гораздо позже… на войне, но, осознанно! Здесь, на войне… вообще атеистов мало. Но верю я, не потому что тут страшно, не потому, что смерть подстерегает на каждом квадратном метре… А потому что вера, мне необходима в себя… В свою человечность, в справедливость свершаемых мною поступков и принимаемых решений! На войне, все происходит очень не стандартно и не всегда правильно… с точки зрения банального, морально-социального поведения. Это-то и правильно, человек в этих условиях мобилизует все свое внутреннее существо, свою силу, дух… и плоть; становиться схож со зверем, обладая военным, вроде звериным чутьем, способный мгновенно разбираться в сути происходящего. А разбираться надо быстро! На «думать» — времени нет! И внутренний трибунал собственной души происходит совсем не в храме Божьем. А… а где-то очень глубоко в себе… подчас, в тяжелой анестезийно-одурманенной алкоголем голове… рядом с телами своих некогда живых солдат, глядящих на тебя, неживыми, обессмысленными глазами. Реветь, прячась от живых и просить прощения у мертвых, уливаясь мужскими слезам, размазывая их по лицу!.. — Егор замолчал.
Он замолчал резко и молчал долго, даже для Стеклова. Что, заметив это, Стеклов посмотрел на Егора вопросительно, давно ожидая от него финальных понятных слов. Но Егор произнес всего одно слово:
— …Пыль! Все — пыль…
Стеклов не решился спросить, что означает слово — «пыль». Молчание остудило пыл Егора, и он стал говорить сдержанно и тихо:
— Оставаясь один на один с собой, я обращаюсь к нему за поддержкой. Отправляюсь ли я на выполнение боевых задач… на ответственное ли дело… или в длительный путь, накладываю на себя божий крест и остаюсь с верой. Истинная необходимость моей веры, скорее — в поддержке божьей моих поступков… как человека глубоко сознательного, а не ожидающего какого-либо проявления божественного чуда. На этой земле чудес нет! Чудо… здесь… я вершу сам, своими, собственными руками — маленькое, земное чудо, дарующее многим жизнь… Разве, ты, думаешь иначе? — обратился он к Владимиру.
— Наверное, иначе… по-другому. Бог — он ведь даровал нам жизнь.
— Жизнь мне подарила мать, Володя! — грубо перебил Егор, не получив Володькиного согласия. — И отбирает ее тоже не Бог… здесь… а человек… только, который — враг!
— Блин, я не знаю! — взбеленился Стеклов. — Ты меня совсем запутал!
